Второй семестр в Редмонде пролетел так же быстро, как и первый, – «можно сказать, промелькнул», как выразилась Филиппа. Энн доставляло удовольствие все – стимулирующее соперничество в учебе, новые знакомства, укрепление старых, веселые вечеринки, участие в различных обществах, расширение кругозора и возникновение новых интересов. Занималась она усердно, ибо решила добиться стипендии Торберна, присуждавшейся за успехи в английской литературе. Получение стипендии означало продолжение учебы на следующем курсе без посягательства на скромные сбережения Мариллы, а этого Энн твердо решила не делать.

Борьба за стипендию была важным делом и для Гилберта, и все же он находил время для частых визитов на Сент-Джон, 38. Он сопровождал Энн на все студенческие сборища, и она знала, что о них шушукаются по углам все редмондские сплетники. Энн это бесило, но делать было нечего – не бросать же такого старого доброго друга, тем более что он проявлял разумность и осмотрительность. Это было мудро с его стороны – ведь немало молодых людей с радостью заняли бы его место рядом со стройной рыжеволосой студенткой, чьи серые глаза сияли, как вечерние звезды. Юноши никогда не ходили за Энн табуном, как за Филиппой, ставшей у первокурсников некоронованной королевой. Однако долговязый, рассудительный первокурсник; общительный, полноватый, невысокий второкурсник; и высокий третьекурсник-эрудит – все они любили заходить на Сент-Джон, 38, и вести в гостиной, утопая в вышитых подушках, беседы с Энн о разных «логиях» и «измах», а также о других приятных, но не столь серьезных предметах. Гилберту они не нравились, и чтобы не дать никому из них преимуществ перед собой, он старался держать себя в руках и не выказывать не ко времени своих подлинных чувств к Энн. Гилберт по-прежнему оставался для нее другом детства и юности и в этом качестве мог успешно противостоять ее поклонникам, бросившим ему вызов. Как друг он был для Энн предпочтительнее остальных, и она радовалась, что молодой человек оставил прежние глупости, хотя иногда задумывалась, отчего так произошло.

Только один неприятный случай омрачил эту зиму. Как-то вечером Чарли Слоун, восседая на самой любимой подушке мисс Ады, спросил у Энн, можно ли надеяться, что в будущем она даст согласие «стать миссис Чарли Слоун». Так как это предложение последовало после неудачной попытки Билли Эндрюса добиться того же через посредника, оно не так сильно оскорбило романтические чувства Энн, как могло бы, и все же нанесло очередной удар по иллюзиям. К тому же она никогда не подавала Чарли никаких надежд, и это особенно ее бесило. «Но чего еще можно ожидать от Слоунов?» – как сказала бы презрительно миссис Линд. А «слоунизм» присутствовал у Чарли во всем – в позе, тоне, выражении лица, словах. Он не сомневался, что оказывает большую честь девушке, делая такое предложение. А когда Энн решительно отказала, сделав это как можно деликатнее – ведь даже у Слоунов есть чувства, которые надо щадить, – из него прямо-таки попер «слоунизм». Чарли повел себя далеко не так, как отвергнутые обожатели в воображении Энн. Он, напротив, разозлился и не скрывал этого, и даже сделал несколько оскорбительных замечаний. Энн взорвалась и произнесла резкую речь, саркастичность которой пробила защитный «слоунизм» Чарли. Тот схватил шляпу и бежал с пунцовым лицом, а Энн бросилась наверх по лестнице, спотыкаясь о подушки мисс Ады, а оказавшись в своей комнате, упала на кровать, заливаясь слезами от ярости и пережитого унижения. Неужели она пала так низко, что вступила в перепалку с одним из Слоунов? Неужели возможно, чтобы Чарли мог сказать нечто, лишившее ее самообладания? Это было настоящее падение – даже соперничество с Нетти было не так унизительно!

«Как мне хочется никогда больше не видеться с этим жутким уродом», – рыдала Энн в подушку, задыхаясь от ярости.

Но это было невозможно, хотя оскорбленный Чарли и старался держаться от нее подальше. Подушки мисс Ады теперь отдыхали от его насильственной близости, а когда он встречал Энн на улице или в коридорах Редмонда, отвешивал ледяной поклон. Такие натянутые отношения между прежними одноклассниками сохранялись почти год. Затем Чарли перенес свою приязнь на полненькую, розовощекую, голубоглазую и курносую второкурсницу, которая оценила его по достоинству, и после этого простил Энн и снизошел до прежнего общения, снисходительно давая ей понять, как много она потеряла.

Однажды взволнованная Энн торопливо вбежала в комнату Присциллы.

– Вот взгляни! – воскликнула она, бросая Присцилле письмо. – Это от Стеллы – в следующем году она собирается в Редмонд – и посмотри, что она придумала. По-моему, отличная мысль, если только мы сумеем справиться. А ты как думаешь, Прис?

– Прежде чем ответить, я должна знать, о чем идет речь, – сказала Присцилла и, отложив в сторону греческий словарь, взяла в руки письмо. Девушки учились со Стеллой Мейнард в Королевской Академии, и Стелла после ее окончания, получив диплом сельского учителя, до сих пор работала в школе.

«Я собираюсь уйти от дел, дорогая Энн, – писала Стелла, – и на следующий год поступать в университет. В Академии я проучилась три года и поэтому имею право поступить сразу на второй курс. Мне наскучило учительствовать в деревенском захолустье. Когда-нибудь я напишу трактат «Трудные дни сельской учительницы». Это будет разрывающее сердце реалистическое произведение. Рядовой обыватель не сомневается, что мы, учителя, как сыр в масле катаемся, а вся наша забота – получать раз в квартал жалованье. А я в трактате поведаю всю правду о положении учителя. Не проходит и недели, чтобы я не слышала от кого-нибудь, что учителя гребут денежку и просто валяют дурака. Если б злые языки замолкли, я решила бы, что нахожусь, наверно, уже на небесах. «Тебе-то жалованье ни за что платят, – покровительственно говорит какой-нибудь умник. – Все, что тебе нужно делать – это сидеть и слушать, как дети отвечают уроки». Поначалу я спорила, но потом стала умнее. Факты – упрямая вещь, но, как сказал один мудрец, заблуждения – много упрямее. Так что теперь я красноречиво молчу и снисходительно улыбаюсь. Я веду в своей школе девять разных классов и рассказываю обо всем понемногу – от внутреннего строения дождевых червей до планет солнечной системы. Моему младшему ученику четыре года – мать его отправила в школу по принципу «с глаз долой», а старшему – двадцать – его вдруг осенило, что ходить в школу и получать образование легче, чем ходить за плугом. Мне стоит диких трудов, чтобы за шесть часов провести занятия со всеми учениками по разным предметам, и я не удивлюсь, если дети чувствуют себя, как тот маленький мальчик, которого впервые повели в кино. «Тут приходится смотреть то, что случится потом раньше, чем узнаешь, что было до этого», – пожаловался он. У меня самой тоже иногда возникают такте чувства.

А какие письма я получаю! Мать Томми недовольна тем, что сын не так быстро продвигается в арифметике, как ей хотелось бы. Томми все еще на стадии вычитания, в то время как Джонни Джонсон уже перешел к дробям, а ведь он и вполовину не так умен, как Томми. Отец Сузи хочет знать, почему дочь не может написать письмо, не сделав ошибки в каждом втором слове, а тетушка Дика требует, чтобы племянника отсадили от скверного мальчишки Браунов, который учит его плохим словам.

Что до жалованья, то оно и слова доброго не стоит. Если боги хотят наказать какую-нибудь девушку, то удобнее всего сделать ее сельской учительницей!

Ну вот, пожаловалась – отвела душу. Однако последние два года доставили мне и радости достаточно. И все же я собираюсь в Редмонд.

А теперь, Энн, я перехожу к своему плану. Ты знаешь, как я ненавижу пансионы. Я уже четыре года живу в них, и это меня очень утомило. Не думаю, что смогу вынести еще три!

Почему бы тебе, мне и Присцилле не снять совместно небольшой домик в Кингспорте и не вести хозяйство самим? Кстати, это будет гораздо дешевле. Конечно, без экономки нам не обойтись, и у меня есть одна на примете. Я как-то рассказывала тебе о тете Джеймсине. Она милейшая тетушка на свете, несмотря на свое имя. Но тут она не виновата. Ее так назвали в честь отца, утонувшего в море за месяц до ее рождения, а его звали Джеймс. Я всегда зову ее тетя Джимси. Ее единственная дочь недавно вышла замуж за миссионера и уехала в дальние края. Тетя Джеймсина осталась одна в огромном доме, и ей ужасно одиноко. Если мы захотим, она приедет в Кингспорт и будет вести наше хозяйство, и я не сомневаюсь, что вы обе ее полюбите. Чем дольше я вынашиваю этом план, тем больше он мне нравится. У нас будет прекрасная, независимая жизнь.

Если вам с Присциллой эта идея по душе, вы могли бы поискать что-нибудь подходящее уже этой весной. Не стоит откладывать поиски до осени. Будет лучше, если дом будет с мебелью, если нет – не беда, сумеем откопать что-нибудь на чердаках у себя и старых друзей. В любом случае дайте ответ поскорее – тете Джеймсине надо знать, что ей планировать на следующий год».

– Мне кажется, мысль замечательная, – сказала Присцилла.

– И я того же мнения, – радостно согласилась Энн. – Конечно, нам живется и здесь неплохо, но, откровенно говоря, пансион нельзя сравнить со своим домом. Так что давай начнем поиски сразу – до экзаменов.

– Сомневаюсь, что нам удастся быстро найти подходящий дом, – предупредила Присцилла. – Не питай иллюзий, Энн. Хорошие дома в приличных кварталах могут быть нам не по карману. Скорее всего, придется довольствоваться убогим домишком на убогой улочке, где живут люди, с которыми не найдешь общего языка, и ограничиться обществом друг друга.

Девушки тут же приступили к поискам, но дело оказалось еще труднее, чем предполагала Присцилла. Предложений хватало – были дома меблированные, были и без мебели, но одни были слишком большие, другие – слишком маленькие, некоторые – дорогие, другие – далеко от Редмонда. Пришли и прошли экзамены, семестр подошел к концу, а «дом мечты», как называла его Энн, оставался воздушным замком.

– Надо отложить поиски на осень, – устало сказала Присцилла, когда в один прелестный апрельский день, полный свежести и синевы, они гуляли по парку, глядя на мерцающую под жемчужной дымкой воду в гавани. – Может, тогда и найдем какую-нибудь лачугу, а если не найдем, пансион никуда не денется.

– Нельзя портить такой прекрасный день заботами, – отозвалась Энн, восторженно глядя по сторонам. Сосновый аромат витал в прохладном воздухе, а синее небо над головой было кристально чистым, словно опрокинутая, благословенная чаша. – Я полна весной, апрельское волшебство бурлит в крови. Я грежу наяву, Прис. Это все от западного ветра. Пронизанный надеждой и радостью, он сводит меня с ума. А когда дует ветер с востока, я словно слышу стук дождя по крыше и полные печали волны, разбивающиеся о серый берег. В старости при восточном ветре у меня непременно будет разыгрываться ревматизм.

– А как весело, спрятав подальше зимнюю одежду, отправиться на прогулку впервые в легком платье, правда? – сказала со смехом Присцилла. – Чувствуешь, будто заново родилась.

– Весной все новое, – сказала Энн. – И сама весна каждый год новая. Ни одна не похожа на другую. В каждой есть своя изюминка. Взгляни, какая зеленая трава у пруда и как набухли почки на ивах.

– Экзамены позади, и в следующую среду заключительное торжественное собрание. Ровно через неделю мы будем дома.

– Я рада, – мечтательно произнесла Энн. – У меня так много желаний. Хочу посидеть на заднем крыльце и ощутить ветерок, доносящийся с полей мистера Харрисона. Хочется искать папоротники в Зачарованном Лесу и собирать фиалки в Фиалковой Долине. Помнишь наш майский «золотой денек» и пикник, Присцилла? Хочу послушать лягушачий хор и шепот тополей. Но за прошедший год я полюбила Кингспорт и рада, что осенью сюда вернусь. А это было бы под вопросом, если б я не выиграла стипендию Торберна. У меня рука не поднялась бы прикоснуться к сбережениям Мариллы.

– Хоть бы нам найти подходящий дом! – вздохнула Присцилла. – Взгляни на Кингспорт, Энн, сколько там домов, и ни одного для нас. «Все лучшее впереди!»[21] Как тот древний римлянин, мы или найдем дом, или построим. В такой прекрасный день в моем лексиконе нет слова «поражение».

Они бродили в парке до заката, наслаждаясь чудесной атмосферой дивного весеннего дня, а домой, как обычно, возвращались по Споффорд-авеню, чтобы полюбоваться Домиком Патти.

– У меня такое чувство, что сейчас может свершиться чудо, – сказала Энн, когда они поднимались по склону. – Что-то вроде предвестия – такое описывается в книгах. Ой… ой, ты только взгляни, Прис, и скажи, не брежу ли я?

Присцилла взглянула. Предчувствие не обмануло Энн. На арке у входа в Домик Патти покачивалась небольшая, скромная табличка: «Сдается, с обстановкой. За справками обращаться в дом».

– Как думаешь, Присцилла, – спросила шепотом Энн, – неужели нам удастся снять Домик Патти?

– Вряд ли, – засомневалась Присцилла. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наше время совсем не сказочное. Не стоит надеяться, Энн. Разочарование было бы слишком тяжелым. Наверно, и цена будет неподъемная. Не забывай, дом стоит на Споффорд-авеню.

– В любом случае нам надо все выяснить, – решительно заявила Энн. – Сегодня уже поздно, сделаем это завтра. О, Прис, хоть бы нам повезло! Я с первого взгляда чувствовала некую связь с Домиком Патти.