До 1954 года в Советском Союзе действовала система раздельного обучения мальчиков и девочек. Считалось, что разделение способствует повышению эффективности учебного процесса: мол, если учитывать физиологические и психологические особенности мальчиков и девочек, повысится качество усвоения знаний, улучшится дисциплина, а главное, снизится опасность не всегда здоровых отношений между полами. При этом мужские школы часто лучше финансировались: мальчикам полагалось больше лабораторных и практических занятий, потому что стране нужны инженеры, учёные и строители. Сегодня такой сексистский подход вряд ли заслужил бы одобрение, но тогда эта система продержалась больше десяти лет.

Я пошёл в школу в 1946 году. Определили меня в 147-ю мужскую: старое четырёхэтажное здание над крутым спуском, ведущим к Бессарабке. Был я тогда упитанным неповоротливым пацаном в «бобочке» – короткой куртке, сшитой из разных кусков ткани. В школе почти сразу случился конфликт: грузинский мальчик, сын чистильщика обуви, бросил мне в лицо слово «жидёнок». Первая моя учительница Валентина Павловна – высокая, худая, всегда одетая в коричневый, толстой вязки свитер под горло, – поставила меня лицом к классу, обняла, прижала к своим коленям и устроила обидчику настоящий разнос: «Чтобы никогда ничего подобного по поводу национальности слышно не было!» До сих пор помню, как стою в кольце её крепких рук и чувствую себя под надёжной защитой. Я столкнулся с подобным впервые, и конечно, мою детскую психику это слегка травмировало. Семья ведь у нас была совсем не еврейская – скорее, советская. Да, бабушка с дедушкой говорили на идиш, да, мама с папой язык тоже понимали, но вместе с тем мы отмечали и русскую Пасху, и еврейскую, и Первомай. На Песах в доме появлялась маца, на Первое мая шли на демонстрацию – и то и другое радовало, создавало праздничное настроение.

Когда я был классе в четвёртом, произошел такой случай. В нашем доме часто бывали близкие друзья брата Шурика – Юра Шостак и Толя Дубинский. Как-то говорю при них: «Эх, как же неохота завтра в школу». Юра говорит: «Делов-то! Скажи, что болит правый бок. Когда на него станут нажимать, ты сразу: „Ой-ой-ой!“ Все напугаются – аппендицит! – и оставят тебя дома». Идея мне понравилась, я решил попробовать. Утром следующего дня начинаю рыдать: «Ой-ой-ой, болит!» – и показываю на правый бок. Мама нажимает, я взвываю: «Больно! Больно!!!» Меня действительно оставляют дома. Но я плохо знал своих родителей: мама тут же начинает обзванивать знакомых врачей, находит Александра Лазаревича Пхакадзе – лучшего хирурга, специалиста именно по аппендициту, и… я попадаю в больницу. Меня, здорового пацана, переодевают в казённую пижаму и везут на каталке в операционную. Прекрасно помню свои ощущения: «Что за идиотизм? Почему? На самом деле я же совершенно здоров!» Но отступать было некуда, признаться я так и не решился. Положили меня на стол, прооперировали. Вырезали аппендикс – нормальный, не воспалённый. Никаким острым аппендицитом там, разумеется, и не пахло.

В 1954 году раздельное обучение отменили – признали неэффективным. Мужские и женские школы объединили, учеников начали «тасовать». Директор нашей школы по фамилии Урилов, видимо большой «любитель» евреев, отправил меня и моего одноклассника Ролку, Ролана Спивака, в 78-ю женскую школу. Располагалась она на улице Энгельса, недалеко от моего дома. Школа интересная, с историей. Первым её директором с момента основания в 1938 году была Вера Иосифовна Гатти, дочь русской и итальянца, персонаж удивительный и героический. Во время Октябрьской революции Вера Гатти окончила курсы медицинских сестёр, участвовала в Гражданской войне в рядах Красной Армии. С началом Великой Отечественной добровольно ушла на фронт, работала в госпитале, попала в плен. Из плена ей удалось бежать, она вернулась в оккупированный Киев и активно включилась в подпольную борьбу с фашистами в партизанском отряде, а в 1943 году погибла в бою. В 1944 году школа, которой до войны руководила Вера Гатти, стала женской, а новым её директором – Анна Васильевна Семенцова, при ней уже учился я.

Перейдя в бывшую женскую школу, мы с Ролкой оказались в «цветнике»: два мальчика в полностью девичьем классе. В результате я был директору прежней школы благодарен – в новой я по-настоящему кайфовал. Меня избрали председателем учкома – ученического комитета, и я активно включился в организационную работу. К примеру, забирал девчонок с уроков на сбор металлолома и макулатуры. Эта традиция в советских школах родилась сразу после Великой Отечественной войны и стала частью государственной политики по экономии и рациональному использованию ресурсов. Мы собирали железный лом: трубы, проволоку, любые металлические отходы, которые подворачивались под руку дома или на соседних стройках. Собирали макулатуру: клянчили у родителей и соседей старые газеты и журналы. Дело это было по-настоящему массовое, шли соревнования между классами, между школами. Идея использовать подростков для сбора вторсырья была, конечно, выгодна государству со всех сторон: тут тебе и помощь промышленности, и массовый бесплатный труд, и формирование в молодом поколении сознательного отношения к ресурсам. Дело считалось полезным не только для экономики, но и для воспитания: мы знали, что деньги, вырученные от сдачи металла, поступают в бюджет школы, а лучших сборщиков награждали призами и грамотами.

Понятно, что собирать железо или бумагу гораздо веселее, чем сидеть на физике или математике, так что девчонки моими инициативами были довольны, а вот директриса – не очень. Говорила: «Лёня, ну что ты делаешь? Белла – или Маша, или Зоя – сказала, что ты опять забрал её с уроков». На что я важно отвечал: «Анна Васильевна, вы хотите, чтобы наша школа была лучшей по сбору макулатуры? Дайте мне как председателю учкома возможность этого добиться».