Вернемся в детство. Соседями нашими по коммунальной квартире были какой-то большой начальник Высшей партийной школы – видимо, человек скромный, раз жил в коммуналке, – и еврейская семья Ямпольских. Главу семьи, дедушку Ямпольского, звали Лёва, как моего деда, и лет до семи я был уверен, что все дедушки еврейских мальчиков носят это имя. На кухне стояли две плиты, кипели кастрюли. В целом жили дружно, отношения с соседями были хорошие – мама умела общаться. Поскольку она была главным бухгалтером, нам поставили телефон, и соседи приходили, когда нужно было позвонить. По сей день помню его номер: 3–17–08.
В гостиной стоял стол, купленный где-то на рынке – тогда на рынках покупалось многое из мебели, из домашней утвари. Стол был раскладным, на 16 человек, но, что примечательно, никогда не складывался – стоял всегда раскрытым, потому что дома собирались большие компании.
С братом Александром
НАТАША КАНЕВСКАЯ
художник по костюмам, дочь Леонида Каневского
Папа всю жизнь собирался купить дачу. Сколько я себя помню, каждое лето начиналось со слов: «Всё, покупаем!» Ездили по разным посёлкам, смотрели какие-то жуткие дома. Папа восхищался: «Ну что, берём?» Мама была в ужасе: «Тут же надо всё переделывать!» Папа говорил: «Вот здесь поставим большой стол, приедут друзья, будем пировать», – его интересовало только место для большого стола. Дача, кстати, так никогда и не была куплена.
Родители были людьми исключительно гостеприимными, их дни рождения всегда отмечались с размахом, собирался полный дом гостей. Из Грузии часто приезжали знакомые, с которыми папа был связан по работе. Привозили вино, разные вкусности, которые в Киеве были редкостью, – мандарины, чурчхелу, какие-то специи, которые наполняли квартиру незнакомыми ароматами. Дружеские посиделки, шумные пирушки – на это уходила почти вся папина зарплата – были для нас, детей, чем-то абсолютно естественным. На них царила очень светлая, искренняя атмосфера. Люди тогда умели радоваться жизни, несмотря на трудное послевоенное время, а ещё были невероятно изобретательны, чтобы делиться этой радостью, добывая её «из того, что было». Помню, однажды справляли Новый год в доме дяди Толи – нашего двоюродного дяди Анатолия Давыдовича Каневского, артиста Театра Франко. Мы отправились всей семьёй к нему в коммуналку, вошли – и ахнули: посреди комнаты стояла громадная, под потолок, ёлка, украшенная хвостами селёдки и «мерзавчиками» – маленькими, граммов по пятьдесят, бутылочками водки.
Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям
Всё детство мы проводили во дворе. Наш был проходной, через него можно было попасть во двор соседнего дома, где мы и играли. Высоченная стена отделяла его от особняка Михаила Сергеевича Гречухи, Председателя Президиума Верховного совета Украины. Особняк охраняла милиция. Помню, мы как-то гоняли в футбол и мяч перелетел за эту стену. Было непонятно, что делать, никто не решался подойти к воротам. Вдруг они сами открылись, оттуда вышел пузатый охранник: «Аккуратней, аккуратнее играйте. Вы что, не знаете, кто здесь живёт?» Мяч он нам отдал, но какой-то детский страх в нас поселился: рядом с грозной стеной мы после этого случая играли более осмотрительно.
Вокруг лежали два прекрасных парка, Первомайский и Мариинский. В них всегда кипела жизнь разных поколений: пенсионеры прогуливались, молодёжь назначала свидания. У меня тогда был друг по имени Эдик Рыбальчик – потом он окончил Киевский университет, стал журналистом. К сожалению, рано умер. Однажды мы с ним гуляем в этом парке, бродим туда-сюда по аллеям, и Эдик говорит: «Слушай, я совершенно не знаю еврейских ругательств. Давай-ка, научи меня». Я и начинаю: «А шварц квитл золст ду хобн» («Ты должен иметь чёрный билет»), – то, что в детстве слышал дома от бабушки с дедушкой. На скамейке, мимо которой мы идём, сидит еврейского вида дедушка. Эдик громко повторяет за мной, я снова его учу: «А шварц квитл…» И тут старик говорит: «На твою голову, пацан, на твою голову». Так я усвоил важный жизненный урок: ты никогда не знаешь, кто находится рядом, кто понимает твою даже самую зашифрованную речь. Забавно, что похожая история произошла с нами в Израиле много лет спустя. Мы с женой вышли из поликлиники, и я обнаружил, что наша машина на стоянке заблокирована – чей-то автомобиль перекрывает выезд. Говорю в сердцах: «Что за идиот так паркуется?!» И вдруг мы слышим сзади на чистом русском языке: «Ну почему же сразу „идиот“? Я сейчас переставлю машину, извините».
В парках весной зацветали каштаны, а на нашей Левашовской – целая липовая аллея невероятной красоты, я подобной нигде никогда потом не видел. Цвели потрясающие столетние деревья, ими хотелось любоваться бесконечно. А запах, которым наполнялся окружающий воздух! Казалось, его можно пить. Когда липы осыпались, тротуары покрывал ковёр из мелких жёлтых цветочков – уже совсем другая красота, но по-прежнему любимая и неповторимая.
Летом мы снимали дачу, чаще всего в Святошине, это один из первых дачных районов Киева ещё с XIX века. Дачи там были самые разные – от скромных мазанок до настоящих дворцов в несколько этажей, с просторными верандами, с большими участками, на которых росли многолетние дубы и сосны. Иногда дачу снимали в Ирпене, тоже типичном дачном пригороде. Там имелась железнодорожная станция, добираться из города было удобно. Речка Ирпень, приток Днепра, текла прямо через посёлок. Помню хороший пляж с чистым песком, лодочную станцию, лавки, где продавали кефир и мороженое. Иногда вместо дачного лета с семьёй меня отправляли в пионерский лагерь. Пребывание там я помню смутно, но отвращение к этой форме отдыха осталось во мне надолго.