Корни свои я изучил неглубоко, с папиной стороны не знал никого – только с маминой. Эти бабушка и дедушка были замечательные люди. Дед Лев Захарович Роговский – невысокого роста, энергичный, думаю, я чем-то на него похож. Весёлый, гостеприимный, добрый, обожал бабушку. Она не покупала себе ни одежду, ни обувь: и повседневное, и нарядное ей покупал муж Лёва. Вокруг говорили: «Ты за ним как за каменной стеной». До революции дед держал мебельный магазинчик на киевском Подоле. Когда мне было лет семь-восемь, он водил меня туда, показывал место, где магазин этот стоял. Дедушка был большой специалист в мебельном деле: даже когда от магазина остались только воспоминания, люди продолжали к нему обращаться за консультациями – как приспособить большой стол к маленькой кухне, можно ли заменить дверцы у столетнего шкафа, получится ли из старого стула новая табуретка. Лев Захарович никому не отказывал, с каждым готов был обсудить любой вопрос. Он умер в 1956 году – я был в десятом классе, это случилось в день одного из моих выпускных экзаменов. Когда дедушку хоронили, Большая Житомирская улица была буквально забита народом: люди шли и шли, знакомые и незнакомые. Каждый, кто хоть что-то о нём слышал, хотел проводить его в последний путь.

Я с родителями

Бабушку по паспорту звали Любовь Кофмановна, а в быту – Любовь Константиновна, тогда ведь было принято маскировать еврейские имена и отчества более привычными русскими. На моей памяти она не работала, была домохозяйкой. Сногсшибательно готовила, потрясающе. Я очень любил «холодное» – так и только так в доме назывался холодец. Главный момент его приготовления – я всегда ждал его с нетерпением – когда разваренное мясо снимали с косточек: мне разрешалось их обгрызать. До сих пор помню обжигающий бульон, который из них можно было высасывать, свои липкие пальцы и детскую радость от такого своеобразного участия в кухонном волшебстве. Ещё бабушка делала гениальный форшмак. Блюдо это «взрослое», дети обычно форшмак не едят, но я был исключением – уплетал за обе щёки. И моя мама, и тётя Софа, мамина сестра, все кулинарные навыки усвоили от бабушки. Да и в целом гостеприимство, лёгкость и удовольствие, с которым накрывался стол, – неважно, насколько сложно было достать продукты, – всё это тоже передалось моим родителям от бабушки с дедушкой.

Нас, внуков, было четверо: я со старшим братом Шуркой и Рома со Светой – дети маминой сестры Софы. У нас были самые нежные, самые дружеские отношения – мы вообще не понимали, что значит «двоюродные», всю жизнь были как родные. Я, любимый внук, часто ночевал у бабушки с дедушкой в коммунальной квартире на Большой Житомирской. Когда стал школьником, ночёвки случались реже, но и они, и я всегда им очень радовались. Коммуналка казалась мне верхом уюта, и никакого дискомфорта я не ощущал – мы ведь с родителями тоже жили в двух комнатах коммунальной квартиры, тогда это было нормой.

Это моя мама с моей дочерью Наташей

В кухне бабушкиной квартиры готовили на керосинках, хотя тогда, в начале 50-х годов прошлого века, в Советском Союзе использование керосинок было практически запрещено. Это ведь был источник открытого огня, а значит – риск пожара. Кроме того, считалось, что при горении керосина выделяются вредные вещества. Запрет этот стал частью политики государства по повышению безопасности и улучшению качества жизни. Тем не менее на керосинках продолжали готовить. Одна из популярных моделей называлась «грец». Многие считали, что название происходит от слова «греть», что неверно. История керосинки началась в середине XIX века в Германии, когда мастер-сантехник Альберт Грец и его партнёр Иоганн Симон основали в Берлине ламповую фабрику. Это было началом одной из великих историй успеха немецкой индустрии: вместо ламп на растительном масле, которые Грец пренебрежительно называл «тусклым светом», появились керосиновые, которые позже стали использоваться и для обогрева, и для готовки, в том числе на советских кухнях. Но, повторюсь, официально они были запрещены: ходили даже специальные комиссии для проверки пожарной безопасности квартир. Помню, как бабушка кричала дедушке: «Лёва, нэм эту плитку и спрячь унтэр дэм тохтэ, идёт управдом!» – на смеси идиша и русского это был призыв засунуть «грец» под кровать. Они часто говорили на таком суржике, чтобы скрыть что-то от окружающих, хотя, конечно, в основном все всё понимали.

О папиной родне я знаю только, что это была большая еврейская семья, семеро детей: дядя Исаак, дядя Ефим, дядя Аркадий, папа, дядя Борис и две сестры. Всех их разметало, жили они в разных местах, общались в основном по переписке. Старший папин брат, дядя Исаак, жил в Сухуми, в детстве меня регулярно отвозили туда на лето. Там же жил дядя Аркадий. Дядя Ефим жил в Первоуральске, дядя Борис – в Сталинграде.

Папа был замечательный человек – гостеприимный, широкой души, мощный, обаятельный красавец. Мама – студентка фортепианного факультета Киевской консерватории, красивая, весёлая, способная. Влюбившись в отца, бросила музыку и поехала с ним на Кавказ, где он тогда работал. Вскоре родился мой брат Шурик, и мамина карьера пианистки прервалась, так и не начавшись. Она всю жизнь посвятила папе и нам, всегда поддерживала любые наши затеи, восхищалась нашими достижениями. Была потрясающей модницей: подруги, даже гораздо более молодые, у неё консультировались, копировали наряды. Когда её не стало – это случилось 29 апреля 1989 года, – моя жена Аня с Майей, женой брата Шурика, открыли мамин шкаф и ахнули: он был полон невероятной красоты вещами – модными, элегантными. Так мама готовилась к моему 50-летию, до которого не дожила всего несколько дней… Вместе с ней мы составляли список гостей, вместе продумывали меню. Конечно, праздник я отменил, отметил через год – ровно так, как мы с мамой придумали. Её уход стал для меня огромным ударом.