В конце 1980-х, когда с началом Перестройки открылись границы, разговоры об эмиграции витали в воздухе, люди уезжали. Кто в Израиль, кто в Америку – казалось, навсегда. Время было смутное, всё как-то замерло, люди перестали ходить в театр – мы порой играли при полупустых залах, а для артиста это самое ужасное. Да и общее настроение было тяжёлым: на улицах не то чтобы хозяйничали бандиты, но с наступлением темноты из дома выходить не хотелось. Дочь Наташку после занятий во Дворце пионеров я по вечерам встречал – не хотел, чтобы она одна шла домой, боялся.

Примерно тогда же я познакомился с замечательным режиссёром Евгением Арье. Он тоже был почитателем и последователем Эфроса. Я видел в Театре Маяковского его спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» по пьесе Тома Стоппарда. Это было настоящее событие, один из главных театральных хитов Москвы – абсурдистская комедия о друзьях Гамлета в новой интерпретации. Важно сказать, что Арье был «отказник»: они с женой собирались эмигрировать, ждали визу в Америку, но российские власти разрешения на выезд не давали. Поэтому с работой у него были проблемы – не все руководители театров хотели иметь дело с отказником. Но были, конечно, те, кто ценил талант выше сомнительного статуса. У Фокина в Театре Ермоловой, к примеру, Арье поставил «Костюмера», где главные роли играли Зиновий Гердт и Всеволод Якут. Лев Абрамович Додин дал ему поставить в Малом драматическом театре «Счастье моё», спектакль, который имел оглушительный успех, – это был настоящий поступок. Гончаров позвал его преподавать в ГИТИС – это тоже был поступок.

С Евгением Арье

Тогда на волне Перестройки шла волна реабилитаций, открывались архивы КГБ, в культуру возвращали забытые имена. В 1990 году исполнялось 100 лет со дня рождения Соломона Михоэлса, и, поскольку Арье собирался в эмиграцию по еврейской линии, именно ему предложили сделать вечер памяти этого выдающегося еврейского актёра и режиссёра. На вечер пришёл Натан Щаранский – он уже к тому времени вышел из тюрьмы, просидев девять лет, был лишен советского гражданства и репатриировался в Израиль. Щаранский видел, что начинается большая алия – волна эмиграции из бывшего Советского Союза. Он понимал, что эти люди будут нуждаться в своём культурном пространстве, и предложил Арье организовать в Израиле русский театр. Арье идеей заинтересовался. В тот момент он входил в художественный совет так называемых Творческих мастерских – организации, продвигающей молодых режиссёров. Директором этих Мастерских был Слава Мальцев. Он окончил театроведческий факультет ГИТИСа, что важно – отделение экономики и организации театрального дела. В ответ на идею Щаранского об израильском русском театре Арье сказал, что ничего в организационной стороне процесса не понимает, и предложил, чтобы Мальцев поехал «на разведку».

Спектакль «Трапеза» Я. Шабтая; постановка: Е. М. Арье, ассистент режиссёра: Л. Ласкина, 1999 год

На том вечере, посвящённом Михоэлсу, Арье сказал мне: «Есть идея: организовать в Израиле русскоязычный театр. Как ты на это смотришь?» Говорю: «Смотрю сугубо положительно, уже подписываюсь. Готов с тобой ехать». И поехал. Точнее, мы поехали. Слава Мальцев сделал своё дело: что-то разузнал, собрал каких-то денег, и в ноябре 1990 года мы приехали в Израиль. Ещё никакого театра не было, нам просто хотелось показать приехавшей в Израиль публике, что мы о ней помним, рассказать про идею создания русского театра и посмотреть на реакцию. Мы возили по городам страны такую сборную солянку: я с Мишей Козаковым играл отрывок из эфросовского «Дон Жуана», Наташа Силантьева – отрывок из спектакля «Недоросль», который Арье ставил с курсом Гончарова в ГИТИСе, Маша Иткина пела песни на идиш. Наш приезд с этими концертами – набором номеров и отрывков – собирал полные залы. Стало ясно, что люди соскучились, что такой театр здесь нужен. Но окончательному моему «укоренению» в Израиле предшествовала, как ни удивительно… Швеция.

Первый спектакль в театре “Гешер”, в котором я принял участие. «Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год

У нашей семьи есть близкая подруга Светлана, родом из Белоруссии. Она вышла когда-то замуж за шведа и жила в Швеции. Света пригласила нас в гости, в город Мальмё. Я не был уверен, что нас выпустят. Встретил Андрея Миронова, который за рубеж выезжал достаточно часто, посоветовался с ним, и он мне уверенно сказал: «Конечно пустят! Кого же, как не нас, артистов, выпускать – показывать, что здесь свободная страна». Действительно, мы быстро получили разрешение и приехали в Мальмё. У Светы в доме за ужином оказался директор местной театральной школы, довольно знаменитой. В разговоре выяснилось, что он много раз бывал в Москве, сидел на репетициях у Дяди Толи Эфроса на Бронной, помнит и меня тоже. Говорим о том о сём, и вдруг он спрашивает: «Как вы смотрите на то, чтобы дать мастер-класс в нашей школе?» Этот нахальный тип, то есть я, говорит: «Как смотрю? Разумеется, положительно! Если выпустят, если разрешат». – «Конечно разрешат!». Практически сразу он прислал приглашение, и я уже в качестве профессора, прихватив Аню и Наташу, на месяц поехал в Швецию, в театральную школу.

До этого я никогда не преподавал. В своё время в Щукинском училище мне случалось помогать другим студентам делать отрывки, и после диплома мой педагог Вера Константиновна Львова предлагала остаться преподавать. Но для меня это был вопрос выбора: либо ты педагог, либо артист, одно из двух, потому что каждой из этих профессий надо отдавать жизнь. Под твою ответственность попадают молодые люди, фактически дети, этим надо заниматься всерьёз, а не «хип-хоп», «пришёл-ушёл». Тогда я отказался. Но когда возникло предложение из Мальмё, подумал: «Почему бы не попробовать?» Почти сразу решил, что буду делать «Дон Жуана», которого ставил с нами Дядя Толя, – у меня сохранились все записи, все замечания, его записки мне с разными идеями, предложениями. В общем, я дал согласие. Преподавать было интересно, студенты были замечательные. Мы общались на полуанглийском-полурусском-полужестовом языке. Ко мне был приставлен переводчик, но довольно скоро студенты ему сказали: «Не мешай, мы всё сами понимаем». Так мы с моим не самым сильным английским, выразительным русским и яркими жестами поставили дипломный спектакль. Мне даже предложили там остаться, делать молодёжный театр, но, как уже было сказано, я – актёр, это другая профессия.

Тем временем идея Жени Арье создать в Израиле русскоязычный театр набирала силу, и моё решение в этом участвовать только крепло. Когда мы были там на «пробных» гастролях в ноябре 1990 года, я сказал: «Ребята, готовьтесь – свой день рождения 2 мая 1991 года я буду встречать в Израиле». Так и произошло.

«Деревушка» Й. Соболя; постановка: Е. М. Арье, ассистент режиссёра: М. Немировская, 1996 год. «Адам – сукин сын» Й. Канюка; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1993 год

НАТАША КАНЕВСКАЯ

художник по костюмам, дочь Леонида Каневского

Разговоры про отъезд велись несколько лет. У нас дома стал часто появляться Евгений Арье, они с папой подолгу сидели на кухне. Обсуждали, что в Москве дела с театром обстоят плохо, что нужно обновление. Папа говорил, что очень хочет что-то поменять. Тема Израиля постоянно витала в воздухе, многие собирались уезжать. Появился актёр Гена Венгеров. Он окончил школу-студию МХАТ, в 1986 году вместе с однокурсником Мишей Ефремовым основал театр «Современник-2», а потом служил в Театре Маяковского, играл у Арье. Венгеров откуда-то знал иврит и сказал, что готов учить всех языку.

Поначалу уроки шли у нас дома. Приходили Гриша Лямпе, Валя Никулин, Миша Козаков. Козаков лежал на полу и говорил: «Боже, это булгаковский «Бег»! Куда мы едем?» Все кричали: «Мы никогда эти буквы не выучим, никогда! Что это вообще за страна, как мы там будем жить?» Венгеров писал фломастером на больших листах ватмана закорючки ивритского алфавита, а со всех сторон неслось: «Мы пойдём по миру! Мы все будем работать таксистами». До этого ведь практически никто в Израиле не бывал, а из новостей создавалось ощущение, что это очень маленькая агрессивная восточная страна, которая всех вокруг «мочит». Но иностранцы, которые у нас бывали, рассказывали, что страна абсолютно европеизированная, не арабская, что там всё хорошо. Первый раз мы поехали в Израиль с гастролями театральной бригады, из которой потом родился «Гешер». Большинство актёров там остались, а мы хотели осмотреться – во-первых, мама сказала, что она не поедет насовсем неизвестно куда, во-вторых, папу пригласили преподавать в Швецию.

Дальше были бесконечные колебания, едем – не едем. В Москве тем временем казалось, что папина карьера окончена: «Знатоков» закрыли, кино не снимается, его любимый Театр на Малой Бронной стоит полупустой. А тут вдруг такое предложение – другая страна, перспектива какой-то новой жизни. Папе очень нравился Арье, нравились молодые артисты, так что ему был важен не столько Израиль, сколько участие в строительстве нового театра.

Со временем людей на занятиях ивритом стало так много, что уроки переехали в студию к Саше Лисянскому, который тогда был главным художником театра «Современник». Всё было легально, в Москве уже работало Израильское консульство, но всё равно создавалось ощущение, что мы причастны к какому-то тайному обществу. Раньше ты был просто московский еврей, а тут вдруг появились какие-то уезжающие люди, какие-то израильтяне, какие-то праздники, которые вдруг эти иностранные евреи с нами начали отмечать, какой-то отдельный Новый год. Я чувствовала себя как Гарри Поттер, открывший страну волшебников: оказалось, что существует отдельный мир, где живут только евреи.

Очутившись в Израиле первый раз, папа пришёл в полный восторг. Это вообще его счастливое свойство: если он настроился, что всё будет хорошо, то для него всё и будет хорошо. 30 декабря он купался в море: «Боже, какая погода, как тепло, какие красивые люди!» Немножко удивлялся, конечно: «Неужели они все евреи? И водитель автобуса? И вот эти вот продавцы на рынке?» Но в целом чувствовал себя как дома. Мама же, наоборот, ко всему относилась с опаской. Она вообще не очень любит Восток, папе он был гораздо ближе – не зря он в детстве каждое лето проводил в Сухуми.

Мамин настрой в целом был таким: «После Израиля мы поедем в Швецию, а там, глядишь, может, всё как-то рассосётся». Папа же твёрдо сказал: «В следующем году свой день рождения 2 мая я буду отмечать уже в Израиле». Когда мы были в Мальмё, началась война в Персидском заливе, и мама была уверена, что теперь-то мы точно не поедем. Но папа из Швеции звонил израильским друзьям: «Как вы?» – «Мы – отлично, на Хермоне катаемся на лыжах». – «В смысле? Почему на лыжах? У вас же война!» – «Так у нас противогазы с собой». Это я запомнила на всю жизнь: «Как, на лыжах?» – «С противогазами!»

Возвращаемся из Швеции в Москву, и мама в ужасе понимает, что мы всё-таки уезжаем. Начинаются сборы. Нам страшно повезло, что один из папиных иностранных друзей искал квартиру, и наша ему понравилась: советский быт, хороший дом с консьержкой, самый центр города. Тогда в Москве было довольно страшно, и ему как раз всё подходило: освещённая улица, всегда движение, всегда люди. Благодаря тому, что человек был знакомый, мы смогли какие-то вещи в квартире оставить.

Папа твёрдо сказал: «Ничего зимнего не берём! Вы что, забыли – 30 декабря мы купались в море?!» Не разрешил маме взять ни одного свитера, ни одной куртки: «Мы же едем на курорт, в вечное лето!» Как назло, именно той зимой 1991 года в Израиле выпал снег. Мы реально чуть не умерли от холода – там же в квартирах нет отопления. Каждый приезжающий из Москвы привозил нам тёплые вещи.

Но в целом ощущение было классное. Нас должны были поселить в общежитии, точнее, это была гостиница прямо на берегу моря, которую оборудовали для новых репатриантов. Там обосновался почти весь будущий театр «Гешер», и в результате атмосфера мало отличалась от общежития ГИТИСа: кухоньки, сковородки, яичница, ну и, само собой, выпивка. Мама на это посмотрела и сказала: «Так. Здесь мы жить не будем». На следующий день мы с котом и двадцатью чемоданами переезжаем к нашему приятелю Арсену Готлибу в богемно-мусорный тель-авивский район Флорентин. В первую же ночь кот сбегает – окон много, всё открыто. Мы ищем его по всем крышам, мама опять в ужасе, папе опять всё нравится. Он уже репетирует, уже играют «Розенкранц и Гильденстерн» на русском языке, уже вокруг говорят про невероятный успех, уже на них ходит какая-то израильская элита. Папа сразу в это всё включается и забывает про быт. Мама продолжает пребывать в ужасе. Слава Богу, что московская квартира сдавалась, – у нас были какие-то деньги. Мы начали искать жильё в аренду и в результате поселились на улице Мерказ Баалей Мелаха, где прожили следующие 15 лет. Квартира была вся засажена комнатными растениями – папа их очень любил.

Папе нравилось всё без исключения, и, как это часто бывает в Израиле, страна отвечала ему взаимностью. Через полгода на нашей улице его знали все, от сапожника до хозяина лавочки с курами гриль. Коренные израильтяне видели, что его узнают, к нему подходят здороваться, и понимали, что это кто-то известный.

Папа вообще человек осторожный, как все Тельцы, – очень консервативный, не любит перемен. Но у него есть три важных качества: он не оглядывается назад, у него классная интуиция и он влюбляется в людей, доверяет им полностью. Никогда не рефлексирует ни по поводу прошлого, ни по поводу человека.

Свой 52-й день рождения я встретил, как и обещал, в Тель-Авиве. 2 мая 1991 года Анька моя накрыла стол прямо на планшете сцены. Кстати, традиция праздновать день рождения в театре сохранилась по сей день – горжусь, что ввёл её именно я. Уже много лет спустя ведущая актриса «Гешера» Эфи Бен-Цур, коренная израильтянка, звонила мне советоваться: «Каневский, у меня день рождения. Сколько водки брать?»

Мне в Израиле нравилось практически всё. Нравилось, что всегда тепло, что вокруг радостные, улыбчивые люди. В какой-то момент ко мне на перекрёстке подошел человек и сказал: «Ну, теперь я понял, что поступил правильно. Раз вы тоже здесь, значит, я всё сделал верно». Вокруг звучала русская речь, меня узнавали на улицах – абсолютный комфорт. Деньги? Денег не было, зарплату в театре не платили. Но мы сдавали московскую квартиру, и на жизнь вполне хватало. Мне было хорошо, я ни секунды не раскаивался в сделанном выборе. Хотя мне в Москве говорили: «Ты что, с ума сошёл? Здесь ты в полном порядке, тебя все знают, ты снимаешься, концертируешь – куда тебя понесло?» Тем не менее я ни разу ни о чём не пожалел.

Я, коллеги-подруги и Владимир Халемский

Конечно, остро стоял вопрос языка. Мы изо всех сил учили иврит: занимались с педагогами, нам помогал Марик Иванир. Сегодня он – голливудская звезда, а тогда был просто замечательный артист, который стал близким другом. Он работал над нашим акцентом, ставил ивритскую интонацию. Разбор спектакля проводился по-русски, так что все знали, кто что говорит, но на сцене мы довольно быстро перешли на иврит. Хотя неполное понимание было опасно: к примеру, партнёр мог забыть последние два слова, а я на них отвечал. Вся наша квартира была увешана бумажками со словами, мы учили их и днём, и вечером, и ночами. Было сложно, что и говорить, – незнакомый, совершенно чужой язык. Это вам не английский или французский, отдельные слова из которых звучат рядом всю жизнь. В общем, поначалу иврит казался просто непонятной словесной массой, но постепенно разобрались.

Первый спектакль в театре “Гешер”, в котором я принял участие. «Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год

МАРК ИВАНИР

израильский и американский киноактёр

При первом знакомстве мне сказали: вот это Лёня, он был звездой в России, в Советском Союзе. Подходит невысокий приятный мужчина, который излучает какое-то тёплое ощущение, почти отцовское. Хорошо помню, что на меня произвёл сильное впечатление его голос, совершенно особенный: низкий, глубокий, с безошибочно узнаваемыми интонациями. С годами Лёня эти интонации, конечно, научился профессионально подчёркивать, но в любом случае это всегда был его фирменный знак. Тогда, в начале 1990-х, у меня голос был намного выше, чем сейчас, а мне очень хотелось, чтобы он был похож на Лёнин, я буквально им заслушивался.

У нас сразу сложились почти семейные отношения, мы были немножко как папа и сын. Когда же я начал учить команду приехавших артистов ивриту, ощущение переворачивалось: я становился папой, а они – моими детьми, я ведь был первым и долгое время единственным двуязычным актёром в театре. Меня в шутку так и называли: Гешер. «Гешер» на иврите означает «мост», я был их мостом к новому языку, а значит в каком-то смысле – к новой жизни.

Приехавшие из Москвы люди принесли с собой что-то советское в хорошем смысле слова: профессионализм, отношение к делу. Настоящие трудоголики, они вкладывались в это дело без остатка. Поначалу «Гешер» не был, конечно, израильским театром: с улицы, где говорили на иврите, ты входил в параллельный мир, где и язык, и темы разговоров были абсолютно московскими и ленинградскими. Так продолжалось, думаю, первые пять-шесть лет.

График был сумасшедший: с утра репетиция, через час-полтора – ещё одна, или дневной спектакль, вечером – опять спектакль или опять репетиция. Я назначал уроки иврита на 07:00–07:30 утра в своей съёмной квартире в Тель-Авиве. Сидели в моей маленькой спальне, проходили текст – с каждым по 20–30 минут. Язык всем давался непросто, но у Лёни есть важное качество: он умеет и любит работать. Приходил на уроки всегда готовым, да и с акцентом у него было лучше, чем у других. В результате наших занятий после первых спектаклей на иврите к ребятам подходили зрители-израильтяне и на полном серьёзе начинали общаться. Те не понимали ни слова, а у израильтян был шок: как так – ничего не понимают? Они же только что играли на иврите Достоевского…

Не помню точно, в каком спектакле, по-моему в «Деле Дрейфуса», Каневский придумал забавную деталь: не участвуя в диалоге двух героев, он эхом повторял реплики одного из них. Я позаимствовал Лёнину творческую идею – снимаясь в «Списке Шиндлера», предложил Стивену Спилбергу использовать такой ход. В сцене, где играю я, Йонатан Сэгаль и Лиам Нисон, два героя обсуждают какую-то сделку. Ко мне не обращаются, но я повторяю сказанное одним из них, как бы поясняя второму участнику диалога мысль первого. Спилберг сказал: «Давай, попробуй». Порепетировали, ему очень понравилось. Так и сняли – в результате это единственная смешная сцена в фильме.

Партнёрство с Лёней всегда было огромным удовольствием. В первую очередь я всегда вспоминаю «Тартюфа», где мы играли Оргона и Дамиса, отца и сына. По сюжету Оргон слепо доверяет Тартюфу, а Дамис пытается защитить семью и убедить отца, что Тартюф обманщик и подлец. У нас была длинная сцена, где я кричу Лёне: «Тартюф – предатель!» А Лёня мне: «О чём ты говоришь, он блестящий человек», и всё такое. Я недавно что-то искал в интернете, наткнулся на эту сцену и пересмотрел несколько раз, так она меня тронула. Думаю, именно на том спектакле у нас были самые близкие отношения, как между отцом и сыном, хотя и в тяжелой ситуации.

С Владимиром Халемским. «Тартюф» Мольера; постановка: Е. М. Арье, 1995 год

Вообще, это главное ощущение от общения с Каневским – теплота, почти семейная близость. В какой-то момент мы обнаружили, что день рождения моей жены и Лёнин совпадают – 2 мая. Мы часто отмечали их вместе – то у них дома, то у нас. Моя жена не говорит по-русски, но до сих пор вспоминает в моём переводе фразу, с которой Лёня начинал многие свои тосты: «А сейчас, когда остались только свои…» Оглядываясь назад, я ощущаю то время как лучшее в моей жизни. Чего стоили наши посиделки в театре – и после спектаклей, и по случаю дней рождения кого-то из актёров! Вот где Лёня по-настоящему блистал. Его тосты, всегда смешные и трогательные, одно из самых тёплых моих воспоминаний.

Ещё раз повторюсь: это светлый человек. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался, хотя пожаловаться тогда было на что. Времена были непростые: с одной стороны, новый театр, новая энергия, с другой – карьера в Израиле, конечно, была несравнима с той, которую Лёня оставил в России. Тем не менее он всё воспринимал с оптимизмом. Но главное, что о нём нужно сказать, – Лёня очень хороший актёр. В нём есть это органичное, человеческое: он не придумывает, не наигрывает, а проживает на сцене что-то очень своё, настоящее, и ты ему веришь. Думаю, именно поэтому его успех держится столько лет.

Анонс спектакля «Адам – сукин сын» Й. Канюка; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина Гастроли в Берлине

Количество русскоязычной публики в Израиле всё-таки ограничено, поэтому нужно было постоянно обновлять репертуар, чтобы людям хотелось увидеть что-то новое. Арье ставил очень много – я играл двадцать три, двадцать четыре спектакля в месяц. Но мне было не привыкать: я ведь воспитывался в Театре на Малой Бронной, где случалось играть и по двадцать семь, так что в этом смысле был подготовленным артистом. Да, было тяжело, конечно, но слава Богу, что это было – мы создали театр, наш «Гешер». Мотались по всей стране, принимали нас потрясающе: полные залы, полный восторг – и в Беэр-Шеве, и в Нетании, и в Реховоте, и в Кармиэле. Половина зала всегда была «русская», но постепенно о нас узнавали коренные израильтяне, подходили после спектаклей, благодарили. Стали подходить и просто на улице: «Сахкан, сахкан! О-о, театрон Гешер!» – «Артист, артист! О-о, театр Гешер!», то есть уже начали узнавать в лицо.

ЛЕНА КРЕЙНДЛИНА

директор театра «Гешер»

Мы все тогда дружили, у всех были дети примерно одного возраста: у меня сын, у Димы Крымова сын на год младше, у Жени Арье ещё на год младше. С Димой и его женой Инной мы снимали одну дачу, куда навестить внука приезжал Димин отец, Анатолий Васильевич Эфрос. Арье снимал дачу через дорогу от нас. Каневский тогда служил у Анатолия Васильевича в Театре на Малой Бронной. После смерти Эфроса Лёня стал большим поклонником Арье, несколько раз ходил на его спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».

В начале 1990-х все куда-то ехали, но ни слово «эмиграция», ни тем более «репатриация» нам даже в голову не приходило: мы ехали в Израиль создавать театр с Евгением Арье. Точнее, с Арье и со Славой Мальцевым, с которым я вместе училась в ГИТИСе на театроведческом факультете. Кому Арье предложил поехать с ним? Никому. Это был его железный принцип: никому ничего не предлагать. Он сразу сказал: «Товарищи, дорогие, решите, где вы хотите жить, а потом уже мы посмотрим. Я не знаю, получится у нас театр в Израиле или не получится. Не беру на себя никакой ответственности». У меня на тот момент был режиссёрский контракт в Америке, и Арье сказал: «Ты что, больная? Какой Израиль? Поезжай в Америку, работай». Но я выбрала Израиль – если бы эти двое, Арье и Мальцев, отправились в Гонолулу или в Уругвай, я бы и туда за ними поехала.

Так я оказалась в Тель-Авиве – со всеми, кто поверил в идею нового театра. Мы приехали в ноябре, а в декабре уже по всем городам страны показывали сборную солянку из разных театральных номеров. Каневский участвовал в этих концертах, потом уехал в Швецию, преподавать в Мальмё, а в мае уже вернулся в Израиль с женой и дочкой: сдержал слово, что день рождения в 1991 году отметит здесь. Труппа сложилась очень разномастная, и Лёня, конечно, в ней был самым известным – звездой, гуру. Множество из недавно приехавших в страну русскоязычных израильтян отлично помнили его по «Бриллиантовой руке», по сериалу «Следствие ведут знатоки» – это ведь были культовые фильмы. Мы как-то шли по рынку, Каневского узнавали, подходили здороваться, и вдруг кто-то закричал по-русски: «У нас в Израиле что, беспорядки, раз нам майора Томина прислали?» Но и коренные израильтяне очень быстро его запомнили и полюбили – видимо, чувствовали что-то родное в его темпераменте, харизме. Спрашивали меня часто: «Ве эйфо зе, им ха-сафам?» – «А где этот, с усами?»

Каневский начал работать с Арье, работалось им прекрасно. Первой постановкой с его участием было «Дело Дрейфуса». Спектакль сложный, всё на нервах, и, честно скажу, если бы не Лёня, все бы друг друга съели. По части работы, репетиционного процесса и отношений в этом процессе Каневский – очень стреляный театральный волк. Когда режиссёр конфликтует с каким-то артистом – а это нормальное рабочее явление, – Лёня умеет навести порядок, создать мирную творческую обстановку. Многие говорят о его бесконфликтности, но не менее важным мне кажется ещё и умение разруливать чужие конфликты. Был у нас такой прекрасный актёр Володя Халемский, царствие ему небесное. Лёнин земляк, окончил в Киеве эстрадно-цирковое училище, потом много лет выступал на сцене Московского мюзик-холла, затем поступил учиться в ГИТИС. В 1990 году приехал в Израиль, поработал на радиостанции «Коль Исраэль» и в иерусалимском театре «Хан», а потом поступил к нам в «Гешер», где служил 18 лет. Человек невероятно остроумный, с большим комедийным даром – половину шуток в «Деле Дрейфуса» придумал он. Но характер у него был очень непростой, и они с Арье постоянно ругались. К тому же Володя испытывал по отношению к Лёне большую ревность – и к его славе, и к его опыту. Он был артистом эстрады, а Каневский – настоящим драматическим актёром, это всё-таки разные профессии. В общем, там были столкновения, напряжение. Лёня прилагал все усилия, чтобы их сгладить, чтобы нормально работать, и ему это удавалось.

Все тринадцать лет работы Каневского в «Гешере», начиная репетировать любой спектакль с его участием, мы были спокойны – знали, что спектакль выйдет, какие бы ни случились на пути кризисы и конфликты. А они случались. В 1995 году Евгений Арье и Слава Мальцев поссорились. «Гешер» должен был развалиться, рассыпаться, исчезнуть с лица земли. Этого не произошло только благодаря нескольким людям, и важнейшую, цементирующую роль сыграл именно Лёня Каневский. Как-то улаживал, успокаивал. Собирал артистов, говорил, они его слушали, Арье его слушал. В общем, он сделал очень много, чтобы этот театр удержался на плаву.

Ездить с Лёней на гастроли было отдельным развлечением. Во-первых, в любой точке мира у него всегда находился минимум десяток знакомых, которых надо было непременно пригласить на спектакль. Но ладно, знакомых. Идёшь с ним по улице – неважно, в Германии, Канаде, Америке, Австралии – люди вопят: «О! Майор Томин!» – и тут же несут колбасу какую-то, водку, селёдку, а он же компанейский – «давайте их тоже пригласим на спектакль»…

Все роли, которые Каневский играл в нашем театре, это прекрасные, качественные актёрские работы. Что важно, исключительно органичные и человечные. Арнольд в «Деле Дрейфуса», Епанчин в «Идиоте», блестящий Костылёв – хозяин ночлежки в «На дне», не менее блестящий Мендель Крик в «Городе», отец семейства в «Деревушке» – его интонации мы до сих пор повторяем, хотя «Деревушка» идёт без Лёни вот уже двадцать лет. Моя самая любимая его работа – в «Трёх сёстрах», где он играл Кулыгина, мужа Маши. Мне кажется, это лучший Кулыгин, которого я видела в «Трёх сёстрах» по всему миру, включая постановку Питера Штайна.

Каневского я всегда очень ценила, хотя в наших отношениях были разные периоды – я ведь поначалу была завтруппой, а это расстрельная должность, человек, которого априори ненавидят все артисты. Честно говоря, только сейчас, по прошествии многих лет, понимаю, насколько важна была Лёнина роль – не только актёрская, но роль в команде. Дисциплина при нём абсолютно менялась, становилась, как бы точнее сказать, центростремительной. Природа актёрского коллектива обычно направлена на то, чтобы растащить ситуацию, а Лёня – он про то, чтобы собрать. Думаю, дело в его уникальном театральном опыте. Он ведь работал в очень сложных коллективах – в Ленкоме, в Театре на Малой Бронной, и прекрасно знал, что если не цементировать, то всё рассыпется на мелкие кусочки. Поэтому он с готовностью работал скрепляющим элементом всех конфликтов, всех разборок. Включая, кстати, распределение ролей, которым сам далеко не всегда был удовлетворён. Он мог поговорить, попросить, объяснить, мог сделать, как я говорила, «любимое лицо Каневского»: когда нос заходит под усы – значит, он недоволен и идёт сам с собой поговорить, чтобы не взорваться. Не взрывался никогда, ни разу. Всегда вёл себя очень мудро и порядочно. В актёрской среде это не самое частое явление – мудрое, порядочное поведение даже тогда, когда ты обижен. Вообще Лёня был олицетворением того, что в израильских школах, когда класс идет, к примеру, на экскурсию или в поход, называется «мевугар ахраи», ответственный взрослый: кто-то из родителей в помощь учителю. Он мог подойти к молодому артисту и сказать: «Мы не бросаем костюмы на пол. Да, есть костюмеры, но они не должны нагибаться за тобой что-то подбирать».

После каждой премьеры Лёня обязательно поднимал тост «За нашу компанию!» Он понимал лучше многих, что без компании ничего не получится. Невероятно важное и редкое качество, когда артист – а ведь люди этой профессии индивидуалисты от природы – болеет и радуется не за себя, не за свою роль, а за всех. Мало кто, как он, с его гигантским театральным и кинематографическим опытом, мог так ценить чувство компании, семьи, которая выручает, спасает, защищает. Как мы понимаем это теперь!

В какой-то момент меня пригласили сняться в израильском кино «Хатуна Меухерет» – «Поздняя женитьба». Сюжет рассказывал про парня из грузинской еврейской общины, которого семья хочет женить исключительно на «своей» – девушке из этой же среды. Парень при этом влюблён в марокканскую еврейку с ребёнком. Я играю как раз одного из родственников жениха, который изо всех сил пытается разрушить его отношения с любимой. История и смешная, и грустная – о том, как, желая человеку лучшего, можно превратить его жизнь в ад, как традиции могут стать непосильным бременем.

Это был мой первый опыт съёмок в израильском кино, но какой-то особой специфики съёмочного процесса я не почувствовал. Хотя, нет! Одна – но огромная – разница заключалась в невероятно серьёзном отношении к еде. В израильском кино главное – накормить группу. Съёмка начиналась с завтрака: столы ломились от булочек, йогуртов, бурекасов, сыров, фруктов, чая, кофе… Съесть даже малую часть этого было невозможно. Я говорил: «Меня привозите на площадку после завтрака, я не ем перед съёмкой. А обед, если можно, начните после того, как я закончу сниматься».

Фильм имел потрясающий успех, получил кучу призов главной израильской премии «Офир», его показывали в разных странах, на множестве фестивалей, в том числе Каннском, он даже был выдвинут на «Оскар» как лучший иностранный фильм, но не попал в первую пятёрку. В самом Израиле он прошёл сначала в кинотеатрах, потом по телевизору, и меня стали ещё больше узнавать на улицах.

С Евгений Додиной

ЖЕНЯ ДОДИНА

актриса театра «Гешер»

До того как мы познакомились с Лёней, для меня он был, конечно, майором Томиным. Укоренился в моей детской памяти именно так: в фуражке, с усами и неизменным хитрым прищуром. Впервые я его увидела в Москве, когда мы – будущая труппа театра «Гешер» – собрались перед отъездом у Евгения Арье. Никто толком не понимал, что нам предстоит. Израиль был моей первой заграницей, в голове – полная каша, в душе – полная эйфория. Начали работать над программой, которую собирались там показывать, и вдруг Лёня стал проявляться как-то по-особенному: сидел на всех репетициях – даже тех отрывков, в которых не играл; подходил, делал какие-то замечания, давал советы. Меня уже тогда поразила пропасть между экранным образом советского «мента» и этим человеком. Его замечания были только по делу, а главное, в них всегда была поддержка. Передо мной был Актёр с большой буквы, тактичный, авторитетный, умный и тонкий.

Я была очень маленькая: мне было 25 лет, это как сегодняшние 13 – мы ведь тогда были очень инфантильные, советские. Приехать в чужую страну, адаптироваться к новой реальности, к новому театру, когда я и в Москве-то ещё не успела понять, что такое театр изнутри… Лёня сразу был мне как отец, как наставник, и вообще, удивительное чувство: мне кажется, что в моей жизни он был всегда. Я пропустила момент, когда мы вдруг сблизились, фактически стали семьёй. Что бы ни случилось – было странно не посоветоваться с Каневским: ну, а с кем ещё? У него была коронная фраза: «Запомни, я всегда бываю прав. Либо сразу, либо чуть позже», и в большинстве случаев это оказывалось именно так. Многих неприятностей я избежала только благодаря ему. Ещё большего количества не избежала, потому что его не послушалась. В Лёне удивительно сочетаются мудрость, взрослость какая-то, ответственность, но при этом он абсолютный романтик, а моментами – ребёнок. Со временем я научилась понимать нюансы его настроения: когда ходил из угла в угол и насвистывал, я знала – что-то не так, что-то его точит.

Каневский – человек-магнит: к нему люди тянутся, а он их с удовольствием притягивает. Мне кажется, Лёня может общаться с человеком любого социального статуса, любого интеллектуального уровня, и с каждым найдёт общий язык. Он не может быть один. Где бы мы ни оказывались на гастролях, Лёню сразу окружала небольшая толпа – даже там, где у него не было знакомых, они как-то неожиданно заводились. Обязательно наступал момент, когда я обнаруживала себя рядом с Каневским за накрытым столом, а вокруг – люди, которых мы час назад ещё не знали, но теперь они уже наши друзья. Он и домой к себе приглашал всегда, он не может без гостей. Была в нём какая-то заботливость очень трогательная, человечная. Помню, я поехала на фестиваль в Италию. Мобильных телефонов ещё не было, я звонила из гостиницы маме на домашний. Одновременно Лёня здесь, в Израиле, тоже звонил моей маме, спрашивал: «Ну как там Женя? Видел по телевизору, что в Италии дожди, она зонт с собой взяла?»

Когда мы приехали в Израиль, это был самый пик большой алии – волны репатриации из бывшего Советского Союза. Русская речь звучала повсюду, и Каневского на улицах узнавали – благодаря всё тому же майору Томину. Однажды мы шли на репетицию, и за нами увязался какой-то пьяный: «Товарищ майор, товарищ майор!» Лёня сначала терпел, делал вид, что не замечает, потом развернулся и как гаркнет: «Отставить!» Тот ему: «Слушаюсь!» – и действительно, отстал. Но вообще оказалось, что этот милицейский имидж не имеет никакого отношения к его сущности, разве что чувство юмора и лихой прищур. Помню, в театре была какая-то сложная ситуация, все сидели в напряжении, а он вдруг появился в фуражке Томина и сказал: «Сейчас разберёмся», – всё напряжение моментально улетучилось.

Первым нашим совместным спектаклем в «Гешере» было «Дело Дрейфуса», мы с Каневским играли дочь и отца. Он всегда приходил на репетицию абсолютно готовым: свежий, хорошо пахнущий, бодрый после своей обязательной зарядки. Входил в театр как в храм, относился к репетиции как к чему-то святому. Хорошо помню, как он сидел на стуле, а я и Сашка Демидов вокруг него дурачились. Лёня сказал: «Хватит фиглярничать». Я запомнила его слова на всю жизнь, в них было отношение к нашей работе: театр – это жизнь, а не фиглярство.

Любимый мой спектакль в партнёрстве с Каневским – «Три сестры». Для Лёни это было абсолютное попадание в роль, его Кулыгин просто невероятен – точность в каждой эмоции, в каждом жесте, во всём образе. Огромная дистанция между майором Томиным и классикой русской драмы, просто невероятная. Если же в целом говорить о партнёрстве с Лёней на сцене, то главное его качество – это надёжность. Да, мы все очень серьёзно относимся к профессии, но в том ритме, в котором работали тогда в «Гешере», особенно когда начался большой успех, было легко выгореть. Тот же успех начинает съедать тебя изнутри: количество спектаклей зашкаливает, ты не всегда держишь планку постоянного напряжения и не замечаешь, как скатываешься в рутину, начинаешь играть на автомате. В Лёне этого не было никогда. Мы же мотались по всей стране, иногда поездка на автобусе в какую-нибудь Афулу или Беэр-Шеву занимала больше времени, чем сам спектакль, но Лёня как-то умел распределять силы, а мне говорил: «Ты не умеешь распределяться, не умеешь отдыхать». Собранность, дисциплина, полная самоотдача – это всё он.

Одно из его главных качеств – не самое, кстати, частое в актёрском мире – подставить плечо в трудную минуту, даже когда не просишь. Я всегда считала, что в актёрах-мужчинах больше женского, чем в самих женщинах: острое желание нравиться, а если этого желания нет – есть страдания, что ты не настоящий актёр. Лёня же совершенно не тащит актёрство в жизнь, он умеет совмещать в себе актёрскую суть, оставаясь на сто процентов мужчиной.

Мы живём в Израиле, всё гладко, стабильно. В какой-то момент меня приглашают на 9-й канал, ведущим кулинарной программы «Хочу всё съесть» – таким непривычным для себя образом я вернулся на телевидение. Поставил условие: программа не должна быть похожа на «Смак» Андрея Макаревича[1]. Условие было выполнено – это была передача с нашим израильским характером, с нашими шутками и продуктами. Маковый рулет, филе форели в медовом соусе с бананом – чего я только не готовил, приправляя это, как понятно, всевозможными байками. Передача была по-настоящему популярной, её смотрели и коренные израильтяне – она шла с субтитрами на иврите. Соседки по дому начали даже обращаться за рецептами к моей жене Ане, решив, что я настоящий шеф-повар.

«Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год

В октябре 2003 года «Гешер» поехал в Москву на гастроли. Во МХАТе у Олега Павловича Табакова мы играли «Деревушку» по пьесе Иешуа Соболя, «Город» – инсценировку «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, и постановку «Раб» по роману Исаака Башевиса-Зингера. Гастроли были пышные, проходили под патронажем тогдашнего премьер-министра Израиля Ариэля Шарона и при поддержке Министерства культуры России. Играли мы на иврите с синхронным переводом на русский. Пресса в восторге, залы переполнены, билеты продаются на чёрном рынке – в общем, оглушительный успех. Прихожу в театр, стоит у служебного входа человек: «О! Здравствуйте! Я – Павел Лунгин. Собирался ехать за вами в Израиль, а тут мне говорят, что вы здесь на гастролях». Я говорю: «Очень приятно. По какому же поводу вы хотели встречаться?» – «Пожалуйста, прочтите сценарий – вот вам роль».

С Павлом Лунгиным на съёмках “Бедные родственники”, 2005 год

ПАВЕЛ ЛУНГИН

режиссёр, лауреат Каннского фестиваля

Многие знают Каневского как вечного майора Томина, в образе которого он по каким-то таинственным причинам до сих пор пребывает – на мой-то вкус, он давно должен был стать уже генерал-майором или маршалом Томиным. Под обаянием этого образа находился и я, но гастроли театра «Гешер» всё изменили: со сцены Лёня произвёл на меня великое, оглушающее впечатление, я стал воспринимать его совершенно по-другому.

Готовились съёмки комедии «Бедные родственники», и там была роль, в которой я увидел именно его – просто понял, что он и есть Барух. Выбирая актёра, ты должен чувствовать какое-то внутреннее родство, симпатию – для меня это всегда создание любовных отношений, а не подбор технического исполнителя. Возможность таких отношений с Лёней я сразу почувствовал: с первых минут знакомства мы были как родственники, которые давно не виделись. Я ведь тогда жил во Франции – приезжал сюда, снимал фильмы, опять уезжал, – и для меня Каневский был человеком той Москвы, которую я знал, понимал и любил.

Я увидел в нём замечательное чувство юмора, иронию по отношению к себе, ко мне, к окружающему миру, и всё это было мне какое-то родное. Профессионализм увидел, безусловно. Образ майора Томина мне совершенно не мешал – наоборот, я увидел, каким бы он мог стать, если бы уехал из России.

У Каневского есть одна проблема, и она же – большое счастье: его все любят. Его любили на площадке, его любили гримёры и осветители, его любили артисты, а он хотел разделить свою жизнь на всех, кто его любит. В Лёне есть дух, который сейчас совсем исчез: дух русско-еврейской интеллигенции 1970–1980-х годов, до эпохи всех отъездов, когда мы хотели делить свою жизнь с любимыми людьми, бесконечно собирали их за столом, перемешивали, радовались возникающим новым дружбам. Сейчас люди скорее держат друзей в секрете, относятся к ним бережно, как к собственности, которую жалко потратить. А раньше их объединяло поле общего дружеского тепла и любви. Вокруг Лёни оно существовало, это поле, и я с радостью в него погрузился.

«Бедные родственники». Марианна Шульц, Константин Хабенский

Лёня, конечно, «сделал» эти съёмки, хотя там были и другие замечательные актёры. Я уговаривал его вернуться в Москву – мне казалось, что у него тут могло быть большое будущее. У меня вообще тогда было счастливое чувство, что в России много свободы, что тут всё можно, что дальше эти возможности будут только расти. В какой-то момент на НТВ появилась программа «Следствие вели…», и ради неё Каневский стал приезжать всё чаще и чаще, а потом и совсем вернулся в Москву. Честно говоря, я думал, что он пойдёт по линии кино, но он полностью погрузился в проект НТВ. Наверное, это правильный выбор – долгоиграющая тема, которую Лёня любит и знает, которая интересна широкой публике. Но я всегда думаю о том, что Каневский мог сыграть ещё много прекрасных ролей. Мне кажется, что я тоже как-то его недовыжал, недоиспользовал, что мы с ним недоработали – не в «Бедных родственниках», а в других ролях, которые могли бы случиться, но не случились. У Лёни есть по-настоящему глубокий драматический талант, который я почувствовал, но который прошёл мимо меня.

Я взял этот сценарий, прочитал. Наутро позвонил и сказал: «Вперёд!» Паша – замечательный режиссёр, гений. Эта работа была просто удовольствием, потому что и компания была замечательная: Костя Хабенский, Серёжа Гармаш, Марина Голуб, Даня Спиваковский. На площадке – атмосфера понимания, взаимопомощи. Лена Лунгина, жена Паши, всегда сидела с моей женой на съёмках, всё было очень комфортно. Фильм получил главный приз на фестивале «Кинотавр». Я по сей день считаю, что это лучшая роль Кости Хабенского – разноплановая, яркая, он замечательно её сыграл. Вообще, из этого фильма брызжет особая энергия: там отличные диалоги, там всё пропитано иронией и остроумием Паши Лунгина – он в жизни именно такой, этот фильм – Пашино воплощение. Но, к сожалению, с прокатом случилась неудача. Какой-то засранец сказал: «Я вас покажу не только по всему Советскому Союзу, но и за границей», сказал и исчез. Потом время уже прошло, и прокатывать картину уже больше никто не брался – она очень слабо прошла по экранам, хотя явно заслуживала лучшей судьбы. Но я рад, что с этого проекта началась наша большая дружба с Павлом Семёнычем Лунгиным. Хотя больше он меня не снимал. Вот так: дружба дружбой, а работа врозь.

С Константином Хабенским на съёмках фильма «Бедные родственники»

КОНСТАНТИН ХАБЕНСКИЙ

актёр, художественный руководитель МХТ им. А. П. Чехова

Первая моя встреча с Каневским состоялась на съёмках фильма Павла Лунгина «Бедные родственники». Я увидел яркого артиста, постоянно улыбающегося, буквально наполненного позитивом. Это был «человек из телевизора», лицо которого было знакомо мне с детства. Важно сказать, что далеко не все встречи с актёрами, которых я в детстве видел на экране, были мне приятны – а таких встреч жизнь подарила немало.

Я часто вижу Каневского с его женой Аней на многочисленных мероприятиях, на кинопремьерах, и, мне кажется, они оба сохранили очень важную эмоциональную составляющую характеров: любознательность и неравнодушие. Эти качества и человечески, и профессионально я очень ценю.

Леонид Семёнович – человек максимально честный в профессии. Главное его качество – он рисует ярко. Это самый высокий уровень профессионализма: когда большой артист не стесняется, не работает полутонами под псевдоправду, а может позволить себе яркие краски большими мазками.