Моя Аня

Мы познакомились в 1967-м. Брат Шурка сказал, что у Фимы Березина – Штепселя, которому он писал тексты для юмористических программ, есть чудная дочка: «Сам я женат, но такую девочку выпускать из семьи нельзя. Ты должен с ней познакомиться». Пригласил её в Киеве на мой день рождения. Мы подружились, начали общаться: я бывал в городе наездами, Аня иногда приезжала в Москву. Это тянулось восемь лет, и, когда она очередной раз приехала в столицу, я сказал: «Слушай, что мы вот так шастаем, шастаем? Пошли в ЗАГС, давай поженимся». Она сказала: «Давай». В ЗАГСе нас по блату поставили на ближайшую очередь. Вернулись в гостиницу «Россия» к брату Грише, который тогда приехал с Аней в Москву. Сказали: «Мы подали заявление». В это время по гостиничному радио неожиданно заиграл «Свадебный марш» Мендельсона – уникальное совпадение. Благословения ни у кого не спрашивали: вернувшись в Киев, Аня поставила семью перед фактом – мы решили пожениться. Своим родителям я тоже сообщил об этом как о деле решённом.

А это мы уже празднуем фарфоровую свадьбу (или как её принято называть “китайскую”)

АННА КАНЕВСКАЯ

жена Леонида Каневского

Я росла в интеллигентной и состоятельной семье. Сегодня обо мне сказали бы «золотая молодёжь», но нас в этом смысле воспитывали очень строго. Мой брат Гриша в какой-то ситуации сказал: «Я – сын Штепселя», за что имел длинный разговор с папой. После этого Гриша на вопрос о родственных связях говорил: «Даже не однофамилец!» Сегодня дочь Наташа считает это чрезмерным: «Ваша скромность никому не нужна». Поэтому, наверное, наш внук, садясь в такси, сразу говорит: «Знаете, кто мой дедушка?» Это другая крайность.

Родилась я в Киеве в 1949 году. Папа работал в театре. Зарплата у него маленькая, живём мы в коммунальной квартире, в одной комнате: моя умирающая бабушка, её младшая сестра Нина, мама, папа и только что родившаяся я. В общем, сумасшедший дом. Родную бабушку я практически не помню, по-моему, мне было пять лет, когда она ушла. Нашей бабушкой стала её младшая сестра, которую мы называли только по имени – Нина. Она работала мастером маникюра, своей семьи у неё не было, нас она обожала. Младшего моего брата Гришу баловала невероятно – по-моему, ещё в десятом классе надевала на него носки, чтобы ему не было холодно вылезать из кровати. Гриша мне говорил: «Я – твоё прикрытие, тебя не успели избаловать так, как меня».

В один прекрасный день папа идёт по улице и видит девочку с косичками: сидит на чемоданчике и плачет. Спрашивает: «Ты кто?» Она на украинском отвечает, мол, приехала из села, потому что в городе пообещали работу. Оказалось – обманули, взяли кого-то другого. Папа говорит: «Очень хорошо, пойдём работать к нам». Так, прямо с улицы, в нашу коммунальную комнатку приехала ещё и Оля, став нашей няней. Ей было тогда пятнадцать или шестнадцать. Нина научила её еврейской кухне, и, когда Оля вышла замуж за парня из нашего двора, он говорил: «Спасибо вам, она так вкусно готовит».

Как мы жили в коммуналке? Дружно. У папы даже был какой-то смешной рассказ, как он идёт спать, вернувшись после репетиции: переступает через раскладушку, на которой спит двоюродная бабушка, потом отталкивается от кровати, на которой спит домработница, перепрыгивает через маленькую кроватку с дочкой, аккуратно переступает через больную тёщу и наконец прыгает в кровать к жене.

Папа и Юрий Тимошенко познакомились на первом курсе в Киевском театральном институте и сразу сошлись: полтавский украинский парень и одесский еврейский пацан, который босиком ходил в школу. Стали вместе делать капустники. Во время войны они выступали в концертной бригаде в образах повара Галкина и банщика Мочалкина. Их знали и обожали все – и военное начальство, и солдаты. От Киева дошли до Сталинграда, от Сталинграда – до Берлина: в мае 1945 года выступили перед войсками союзников во время встречи на Эльбе.

До войны папа с Юрой участвовали в конкурсе артистов эстрады в Москве, прошли во второй тур, но 22 июня стало не до конкурсов. После войны каждый пошёл своей дорогой. Тимошенко служил в Полтавской филармонии, но очень хотел играть Гамлета. Папа работал режиссёром в Театре русской драмы имени Леси Украинки, но в какой-то момент его сократили. Он в растерянности позвонил Юре, тот сказал: «А у меня что-то с театром ничего не получается». 1 апреля 1946 года Юра влетел в комнату с газетой: «Объявлен Всесоюзный конкурс артистов эстрады! Что делаем?» Папа ответил: «Готовимся!» Они поехали в Москву, заняли первое место и стали неразлучным эстрадным дуэтом: Юра – в образе милиционера, папа – театрального электрика. Назвать милиционера Тарапунькой посоветовал Юре великий режиссёр Александр Довженко, ну а папа стал Штепселем: и звучало забавно, и подходило образу театрального электрика.

Счастье!!!

Это была удивительная дружба. Папа и Юра были очень разные: папа спокойный, не повышающий никогда голос, прямо такой ребе, а Юра наоборот – очень взрывной. Обожал папу, всегда бил в морду первый, когда от кого-то слышал слово «жид». А сколько проблем папа за ним заглаживал! Помню, они должны были поехать в Канаду. Приготовили программу на английском языке, а в результате их не выпустили: Юра где-то что-то не то ляпнул, по-моему, Фурцеву обозвал. Часто из-за него что-то срывалось, но папа ему всё прощал. На самом деле Юра был совершенной противоположностью образу, который создал на сцене, – в жизни это был настоящий интеллигент, говорил и на украинском, и на русском, и на английском. Папа лучше знал немецкий и польский.

Они никогда не ссорились, это удивительная история – сорок с лишним лет вместе, и ни одного конфликта. Была у них показательная история про звания. «Заслуженного артиста» сначала дали только Юре, а папе, наверное по еврейской линии, решили не давать. Юра сказал: «Я один звание получать не буду». В результате дали обоим.

У Тарапуньки и Штепселя был сумасшедший гастрольный график. Тогда ведь на гастроли ездили не как сейчас – на три дня или на неделю. Папа уезжал на два-три месяца, это были туры по всему Советскому Союзу. Он, конечно, безумно скучал по дому. Иногда звонил и говорил: «Вышлите кого-нибудь из семьи». Мама работала в оркестре оперного театра и иногда могла к нему вырваться, но чаще это была я.

У Юры были проблемы с памятью, и папа всегда ему подсказывал слова. Мне это было хорошо известно, потому что, когда папа учил тексты выступлений, я помогала: читала за Тимошенко. Сидя в зале на премьере, ужасно нервничала, видя, как папа Юре подсказывает. Сценки ведь игрались на двух языках: Штепсель говорил на русском, а Тарапунька либо на чистом украинском, либо на суржике, так что они часами подбирали созвучные слова, чтобы шутки были понятны всем. Поэтому подсказывать папа должен был тоже на суржике, и умудрялся делать это совершенно естественно: зал вообще не понимал, что Юра забыл текст. В 1986 году – я уже была замужем за Лёней и жила в Москве – Тимошенко умер. Мы поехали на прощание в Киев. Папа вышел и сказал: «Юра, прости меня. Я написал текст, но впервые забыл слова, поэтому не могу тебе ничего сказать». Зал просто рыдал.

Мой брат Гришка появился на свет в 1954 году уже как аристократ: вместо коммуналки мы въехали в четырёхкомнатные хоромы на улице Ленина. Неподалёку жил Юра Рост со своими родителями, Женя Каменькович с папой Борисом, который прошёл с моим папой всю войну, и мамой Ирой Молостовой, режиссёром в Театре Леси Украинки.

Квартиру нашу мама перестроила, сделала очень стильной для того времени. Она вообще была рукодельница, очень вкусно готовила, красиво накрывала стол. Однажды, когда ждали в гости то ли Утёсова, то ли ещё кого-то знаменитого, мама сделала огромный крабовый салат в большой хрустальной вазе. Я сказала: «Давай, отнесу». – «Смотри, аккуратно». И конечно, в коридоре я эту вазу уронила – хрусталь вдребезги вместе с салатом. Я была в шоке – что мне сейчас будет? Думала, что жизнь кончилась, надо броситься с балкона. Мама подошла и тихо сказала: «Быстренько неси веник, чтобы никто не наступил», – и всё. На меня это так подействовало, что я потом никогда в жизни не ругала ни Наташу, ни внуков за то, что они что-то разбили, испачкали или сломали. Поняла, что любовь к ребёнку важнее всего.

Вспоминая свою жизнь, я понимаю, что на моём месте кто-то другой мог бы многое извлечь из такого детства и таких знакомств. Гости у нас дома были потрясающие: каждую неделю то Утёсов, то Миронова и Менакер, то Ираклий Андроников. Творческие вопросы почти никогда не обсуждались, это были просто посиделки – воспоминания, байки, невероятно смешные анекдоты. Когда за столом оказывался Андроников, рот уже никто не открывал – все только слушали. Нам, детям, разрешали сидеть со взрослыми, и мы всё впитывали. Кстати, много лет мне казалось, что отдельно от этих застолий папины гости меня не идентифицируют. Как и потом долгие годы замужества казалось, что, если я не рядом с Лёней, меня никто не узнаёт. Однажды я приехала в Москву и пошла в Дом кино. Слышу, Андроников с кем-то разговаривает – его необыкновенный голос был слышен издалека. Тихонечко стою, думаю: здороваться или нет? Неудобно же будет, если он меня не вспомнит. И вдруг он громогласно, на весь зал: «Анна Ефимовна, а ну идите сюда!» Я была в полном шоке. Оттого что эти люди были для меня как боги, я очень долго стеснялась даже разговаривать за столом. Может быть, детство в творческой атмосфере, присутствие этих великих людей меня даже подавляло – кажется, я повзрослела совсем недавно.

Я, Аня и её отец Ефим Иосифович Березин

Как-то внучка меня спросила: «Аня, какое у тебя самое приятное детское воспоминание?» Я ей рассказала, как папа мне говорил: «У тебя самая лучшая комната». При этом никакой своей комнаты у меня на самом деле не было: я спала в гостиной-столовой на диване. Папа с мамой спали в спальне, Гриша – с бабушкой, домработница – в маленькой комнате возле кухни. Дальше папа говорил: «Смотри: у тебя здесь рояль, у тебя музыкальный центр, у тебя буфет с посудой, у тебя выход на балкон – это же лучшая комната в квартире!» Воспоминание же у меня такое: вчера приходили гости, было шумно и весело, потом всё убрали, утром я открываю глаза и вижу на чёрном рояле хрустальные бокалы. Папа их привёз ещё из Германии: разноцветные – зелёные, бордовые, жёлтые. Бокалы ещё не поставили в буфет, они сверкают яркими бликами под утренним солнцем, и вот это послепраздничное чувство – невероятно радостное.

В первый класс я пошла, когда объединили мужские и женские школы, в 1954-м году. 92-я школа ещё и территориально очень подходила – я жила фактически в школьном дворе. Школа была специализированная, английская, но преподавание шло на украинском. Папа считал, что, раз живёшь на Украине, язык надо знать. Я говорила на нём свободно – наша нянька Оля ведь была из украинского села, так что первым моим языком стал украинский.

Я, конечно, была чистым гуманитарием. Подходила к учителю математики с вопросом, он грустно смотрел на меня и говорил: «Не понимаешь?» – «Не понимаю». – «Пропускай». Преподавательница физики меня знала с детства. На экзамене пыталась меня спасти, когда мне попался вопрос про какие-то диоды и триоды – надо было сказать, что они используются в радиоприёмниках. Она мне говорит: «Ты же любишь танцевать, танцуешь на всех вечеринках, да?» А в то время наша пионервожатая поставила мне индийский танец: гримировала, одевала в цветные тряпки, и я танцевала под барабанный аккомпанемент. Дальше учительница физики спрашивает: «Подо что ты танцуешь?» Отвечаю: «Под барабан». – «Всё понятно…» В десятом классе я объявила, что буду поступать в театральный. Папа удивился, но сказал: «Давай попробуем. Поеду с тобой в Москву».

Я была знакома с Юрием Лавровым, отцом будущего известного актера Кирилла Лаврова. Юрий Сергеевич работал в киевском Театре русской драмы и одновременно руководил самодеятельным театром. Я пришла к нему туда. Захожу, говорю, что хочу в Москву, поступать в театральный. Вдруг он как закричит: «Вон отсюда!» Смотрю вокруг – может, это не мне? Он опять: «Вон отсюда, и дверь закрыть!» Я зарыдала, ушла. Через полчаса он позвонил моему папе: «Ты что, с ума сошёл? Аню – в Москву? Да там её съедят! Не пускать ни в коем случае».

Тем не менее мы поехали – папа всё-таки решил меня кому-то показать. Поселились в гостинице «Москва», папа останавливался только там. Показал он меня Светлане Леонидовне Собиновой-Кассиль, дочери великого оперного певца Леонида Собинова. Она окончила студию Станиславского, была актрисой, а потом преподавала актёрское мастерство и сценическую речь в ГИТИСе. Послушала меня и сказала, что надо говорить погромче – у меня был тихий-тихий голос. На экзамен я приготовила отрывок из «Трёх товарищей» Ремарка, очень темпераментный. Мне говорят: «Пройдите в конец зала, говорите оттуда». Я понимала, что меня не слышат. Во второй тур прошла – видимо, пожалели, но дальше вылетела. Стою в очереди забирать документы. Передо мной какие-то ребята шепчутся: «Слушайте, тут же все блатные! Вот, говорят, Штепсель привёз свою дочку, уж она-то конечно поступит». А я слушаю это, и у меня текут слёзы.

Возвращаюсь домой, и папа, мудрый ребе, говорит: «Не плачь. Поедешь на следующий год, попробуешь снова. Но зачем год сидеть без дела? Ты же любишь литературу, поступи пока на филологический». Я и подумала: «Ладно, может, он прав». Но это была хитрость: папа знал мой характер, понимал, что я начну учиться, втянусь и никуда не поеду. Так и вышло: я совершенно влюбилась в польский язык, в литературу, и всё – какой уже театр? Если бы папа категорически запретил мне ехать в Москву, может, я бы ещё раз попыталась, назло. Но он смог сделать так, что всё спокойно рассосалось само собой. Наверное, у меня недоставало бойцовского характера.

На филологическом мне очень нравилось – хороший факультет, чудесная компания, я отлично училась. На последнем курсе мы познакомились с Лёней Каневским. До этого я была давно знакома с его старшим братом Шуриком – он долгие годы писал для Тарапуньки и Штепселя эстрадные миниатюры. Мы дружили домами, у него была милая жена и двое детей. Папа обожал к ним приходить: мама Каневских прекрасно готовила всякие сладости, а папа был сладкоежка. Иногда Шурик говорил мне: «Мы с Тарапунькой и Штепселем летим на гастроли в Сочи. Полетели?» Я бросала институт, и мы садились в самолёт. Папа даже немножко волновался: подозревал нас в каком-то романе. Никакого романа не было, просто очень милая дружба.

Аня и ее отец Ефим Иосифович

У Шурика был удивительный дом в Киеве, точнее огромная квартира. Художники из Одессы ему сделали в ней бар – по тем временам это было что-то невероятное. Мы там часто собирались. Однажды Шурик говорит: «Слушай, у меня такой брат классный, артист, давай я тебе покажу, в каких фильмах он снимался». – «Да, давай». Дальше он говорит: «Сам-то я женат, но из семьи тебя не выпущу». Так он решил нас познакомить. В очередной приезд Лёни из Москвы Шурик говорит: «Брат приехал. Давай свататься». Я говорю: «Ой, как интересно, давай».

Дело было в мае – Лёня старался на свой день рождения приезжать к родителям, тем более что это совпадало с майскими праздниками. Папа был на гастролях. Говорю маме: «Пойдём свататься». На меня надели все имеющиеся в доме драгоценности, и мы пошли. Приходим, и мамы начинают в шутку обсуждать приданое: «Так, я даю диван» – «А я даю шкаф». Я сидела как невеста, Лёня смеялся, они с Шуриком выпивали. Всё в шутку, разумеется, у меня ведь была совершенно другая жизнь, я не собиралась замуж. В какой-то момент Лёня говорит: «Так, отправляй маму домой, поедем с нами в гости». Мы поехали по каким-то друзьям, кутили, веселились.

Первое впечатление от Лёни – его бешеный темперамент. Шурик был огонь, а этот – огонь в квадрате. Я с детства привыкла, что у нас за столом руководит папа, но Лёня был ещё более огневым. Папа всегда за столом был главным – и по тостам, и по общему командованию застольем, но делал это гораздо спокойнее. Лёня же просто забивал всех. Мне казалось, что я устаю от этого бешеного темперамента: позвонили тому, позвали этого, поехали сюда, поехали туда – сумасшедший дом.

Через два дня он уехал в Москву, и всё на этом как бы закончилось. Но Шурик свою идею заполучить меня в семью не оставлял. Как только видел, что возле меня крутится какой-то ухажёр, сразу говорил: «Слушай, я был сейчас Москве, у Лёньки такая девка завелась – красотка!» Я сразу: «Какая красотка, что такое?» Звоню Лёне, болтаю, напоминаю о себе. При этом нельзя сказать, что я его держала на коротком поводке, да и он меня не держал. Ну да, поцеловались пару раз, но дальше у нас шли совершенно параллельные жизни.

Как-то я приехала с родителями в Москву на Новый год, и мы пошли в ЦДРИ – Центральный дом работников искусств. Лёнька пришел со своей девушкой, мы познакомились – «привет-привет». Объявляют конкурс танцев, я ему говорю: «Давай спляшем!» Наша пара получила первое место. Не знаю, как отреагировала девушка, с которой он пришёл, – мне это было неинтересно. Я уехала домой. Через какое-то время Лёня звонит: «Мы приезжаем на гастроли в Киев, на целый месяц». Честно говоря, я испугалась и… уехала из города – с папой, у него тоже были гастроли. Лёня до сих пор не знает, что я уехала, потому что боялась. Боялась, что наша связь окрепнет, что надо будет принимать какие-то решения.

Шел 1975 год. Я приехала в Москву с братом Гришкой, привезла его на каникулы. Когда мы прилетали с ним вдвоём, то жили не в «Москве», как с папой, а в «России», поскромнее. Начинаю обзванивать знакомых, думаю, с кем пообщаться, провести время, – и никого не могу поймать. Набрала Каневского, он говорит: «О, привет. Пойдём раков есть в ВТО?» Я говорю: «Пойдём». Поели раков, а на выходе из ресторана Лёня вдруг говорит: «Слушай, ну что мы ходим туда-сюда? Какие-то странные отношения – то ли роман, то ли не роман, я не понимаю. Давай отнесём документы в ЗАГС». Вот такое было признание в любви.

Мы отнесли документы в Ленинградский ЗАГС возле метро «Динамо». Я сказала: «Лёнь, знаешь, я не могу родителям сказать по телефону. Они на гастролях в Западной Украине, я поеду туда, скажу при личной встрече. Но сначала давай скажем брату». Заходим в гостиницу, сели вдвоём на диван: «Гришка, знаешь, мы решили…» – не успели договорить, как вдруг по гостиничному радио зазвучал марш Мендельсона.

Я поехала к родителям в Западную Украину, рассказала им. Они сказали: «Ну, хорошо». Папа, конечно, напрягся: так же, как он не хотел отпускать меня в Москву, ему было нелегко отпускать меня в семейную жизнь, в такую богему. Он же видел Лёню: артисты, гулянки, сумасшедший дом. Папа не знал, как я с этим справлюсь. Но родители не смогли сказать «нет». А дальше то ли на нервной почве, то ли действительно я что-то подхватила по дороге, но у меня началась дикая ангина. Маме пришлось бросить папу на гастролях и ехать со мной в Киев. Лежу, болею, а Лёнька подумал, что я в очередной раз решила сбежать. Приезжает в Киев и привозит мне маленькое колечко с изумрудом: решил, что с кольцом у меня обратного пути не будет. Увидел, что я не вру, что действительно болею, успокоился и дальше спокойно ждал, когда я приеду к нему в Москву.

Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям