Анатолий Васильевич Эфрос и краешек моего лица

Моё настоящее профессиональное развитие началось с приходом в театр Анатолия Васильевича Эфроса в 1963 году. Тогда наступило время, которое потом назовут золотым периодом Ленкома, – именно Эфрос сделал театр невероятно популярным. На его постановки буквально ломилась вся Москва, люди специально прилетали на премьеры из других городов. Спектакли эти были совершенно особенными, полными духа какой-то новой режиссёрской свободы. За этот дух Анатолий Васильевич позже и пострадал: партийных боссов от культуры раздражал выбор пьес, дерзкий выбор тем – сомнительных с точки зрения лицемерной советской морали. Пройдёт всего три театральных сезона, и главного режиссёра Эфроса уволят с формулировкой «за неправильное формирование репертуара».

Но это будет потом, а пока – каким же для меня было чудом оказаться в команде Анатолия Васильевича, стать частью его компании! К Эфросу на репетиции мог прийти любой, даже тот, кто не занят в спектакле, и приходили многие, очень многие. То, как он работал с артистами, поражало всех без исключения. Он и объяснял на словах, и показывал. Его подход, примеры, сравнения, которые он приводил, – всё было настолько глубоко, настолько неожиданно и в то же время настолько понятно, что казалось чудом. Разбирая пьесу, он открывал целую вселенную, которая до этого была скрыта за буквами. Работа над ролью становилась волшебством, не подберу другого слова. У меня все роли были расписаны, каждая фраза имела ремарку. Эфрос учил не жестам, не интонациям, нет, он учил проникновению во внутренний мир персонажа – и при этом позволял тебе оставаться собой. Это было гениально.

Спектакль Анатолия Эфроса «Снимается кино» по пьесе Эдварда Радзинского, 1965 год. Вадим Ганшин, Владимир Соловьёв, Леонид Каневский. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»

Первым спектаклем Дяди Толи – так мы с любовью называли Анатолия Васильевича, – в котором я вышел на сцену, была постановка «В день свадьбы» по пьесе Розова. Для Эфроса это был первый спектакль на сцене Ленкома. Я играл руководителя оркестра, трубача. В том же году Эфрос поставил «104 страницы про любовь» по пьесе начинающего тогда драматурга Радзинского. Дяде Толе пьеса сразу понравилась, и он начал с нами репетировать, хотя в то время для запуска спектакля нужно было разрешение Министерства культуры. Эфрос ждать разрешения не стал, о чём в Минкульте быстро прознали. Разразился скандал, руководство Ленкома вызвали на ковёр. Дело было в сюжете: девушка знакомится с героем в ресторане и сразу отправляется к нему домой, где остаётся ночевать. Понятное дело, ситуация с точки зрения советской морали непозволительная. Говорили, что сама министр культуры Фурцева была в ярости. В этом спектакле я играл роль Пети Гальперина, приятеля главного героя. Есть сцена, где я ломаю ручку от кресла, и дальше мы с Ширвиндтом играем короткий эпизод. Короткий по тексту, но мы играем его минут двадцать. Дядя Толя в зале начинает хохотать – у него был очень особенный смех, с каким-то характерным кудахтаньем. В общем, с его благословения мы оставили эту сцену как есть, вот такой длины. До сих пор горжусь, что все театральные критики её обязательно отмечали – не было ни одной статьи о спектакле, где бы она не упоминалась.

Была у меня ещё небольшая роль в спектакле «Снимается кино», одном из тех, за которые, в общем, Эфроса и изгнали из Ленкома: речь там шла про творческий кризис режиссёра, а у советского человека, конечно, никаких кризисов быть не может. Здесь же зритель наблюдал драму художника, которому не дают закончить главную картину его жизни. Режиссёра, запутавшегося в творческом поиске, играл Ширвиндт. В одной из сцен он беседует с редактором – старым, опытным, знатоком подковёрных интриг. Редактор говорит ему что-то вроде: «Радуйся, раньше за такое кино могли и посадить, а ты спокойно снимаешь». Когда репетировали этот эпизод, Анатолий Васильевич сказал мне: «А ну-ка, возьми трубу и иди с ней через всю сцену, с заднего плана на первый». Я просто шёл с каменным лицом и играл – под фонограмму, конечно, – замечательную мелодию великого американского трубача Гарри Джеймса. Потом в интервью Эфроса часто спрашивали: «Анатолий Васильевич, а почему вдруг Каневский идёт с трубой через сцену? Что вы хотели этим сказать?» Говорят, этот вопрос задавала даже комиссия Министерства культуры на приёмке спектакля: мол, что символизирует эта труба, к чему призывает? Нет ли тут намёка на бунт? Против чего именно?» В общем, всячески искали подтекст. На что Дядя Толя сказал: «По-моему, это красиво».

На репетиции спектакля “Продолжение Дон Жуана”. Леонид Каневский, Лев Дуров, Анаталий Эфрос, Эдвард Радзинский.

Там же, в Ленкоме, шёл спектакль «Что тот солдат, что этот» в постановке Михаила Туманишвили по Бертольду Брехту – сильная антивоенная пьеса. Бедняк идёт на рынок купить к обеду рыбу и натыкается на подвыпивших солдат, которые где-то потеряли товарища. Без него нельзя вернуться в казарму. Напоив бедняка, солдаты одевают его в мундир, и мы видим, как простой наивный человек становится частью армейской машины, бездушным исполнителем чужой воли. Я, Александр Ширвиндт и Дмитрий Гошев играли трёх солдат. Был момент, когда мы друг за другом должны идти по авансцене из кулисы в кулису. Дима впереди, за ним Шура, последний я. Они переступают через суфлёрскую будку, но Ширвиндт – высокий, длинноногий – закрывает мне обзор, и я в эту яму проваливаюсь. Здесь снова пригодилась моя спортивная подготовка: я повис, удержался на локтях, иначе пришлось бы лететь вниз метра два. Партнёры мои, похохатывая, меня вытаскивали, как будто так и надо. Публика ничего не заметила, я ничего не сломал – всё обошлось, но я в очередной раз порадовался, что нахожусь в хорошей физической форме.

ВЕНИАМИН СМЕХОВ

актёр

Своей органикой, как потом я понял и узнал, Каневский очень нравился Анатолию Васильевичу Эфросу. Лёне повезло: на первых же шагах после института он попал в хороший театр и в очень сильные руки Мастера. Я много раз вспоминал финал выдающегося спектакля Эфроса «Снимается кино», где герои никак не могут сговориться, прийти к какому-то положительному итогу. Это напряжение в пьесе Эфрос неожиданно и гениально решал совершенно непонятным образом человека с трубой. Леонид Каневский выходил на заднем плане и аккуратно, медленно шёл на нас, на зрителей, с трубой в руках. Звучала фонограмма, но это хватало прямо за сердце. В музыке это называется разрешение… разрешение резко звучащего аккорда. То есть Эфросу нужно было выйти к какой-то гармонии, и он по-театральному неожиданно это совершил с помощью своего очень одарённого актёра Каневского. Лёня, идущий с трубой в финальной сцене, – это осталось у меня навсегда. Не только у меня – у всех, кто видел спектакль Анатолия Васильевича. И это совпадает с образом артиста Каневского, который был и остаётся готов к любому игровому повороту.

Спектакль Анатолия Эфроса “Мольер”, 1966 год. С Александром Ширвиндтом. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»

Мы, актёры, всегда были готовы похулиганить, а Дядя Толя любил импровизации. Как-то раз труппа должна была ехать на гастроли в Эстонию. Везли чеховскую «Чайку», я в ней занят не был. Внезапно перед поездкой выяснилось, что артист, который играл работника Якова, ехать не может. Эфрос говорит мне: «Давай, ты сыграешь». Я пытался отказаться, мне казалось, что это совсем не мой образ, но Анатолий Васильевич настаивал: «Перестань, сделают тебе грим, и всё получится». Я уговорил гримёршу Лилю сделать мне огромную, почти до пояса, бороду. Никому ничего не сказал, не показал. Приезжаем в Таллин. Начинается спектакль, первый акт – герои готовятся смотреть постановку, в которой Нина Заречная произносит знаменитый монолог. На сцене звёзды: Елена Алексеевна Фадеева в роли Аркадиной, Оля Яковлева – Нина, Владимир Романович Соловьёв – её отец, Валя Смирнитский – Треплёв. В общем, цвет Ленкома. Сидят вполоборота к залу. Я выхожу на сцену в этой бороде, с клюкой. Они начинают давиться от смеха. Соловьёв стучит ногами по сцене, пытаясь не хохотать в голос, Фадеева поворачивается спиной к публике и просто вся трясётся, Валя Смирнитский отползает в кулису, а я слышу в зале смех-кудахтанье Дяди Толи – эти звуки ни с чем нельзя было спутать. Больше я эту роль не играл.

Три театральных сезона Эфроса не зря называли золотым периодом Ленкома. Это время стало таким и для публики, и для нас, актёров. Общение с Мастером было бесценным подарком. Если день проходил без встречи с Дядей Толей, он казался бессмысленным.

“Что тот солдат, что этот” по пьесе Бертольта Брехта, режиссёр Михаил Туманишвили, 1956 год. Леонид Каневский, Александр Ширвиндт, Дмитрий Гошев. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»

А каким счастьем были наши праздники! Мы вместе отмечали все премьеры, все дни рождения. Как-то в шутку, зная, что Эфрос никогда не носит галстуки, сговорились подарить ему именно их. Каждый порылся в своём гардеробе, в родительских шкафах, и весь улов принесли имениннику в подарок. Галстуков набралось больше сотни – новых, старых, разных. И виновник торжества, и мы, дарители, хохотали до слёз.

Шёл конец 1966 года. Последней постановкой Эфроса на сцене Ленкома стал «Мольер» по «Кабале святош» Булгакова. Там играли звёзды театра: Джигарханян, Ширвиндт, Яковлева. Это была пьеса о том, должен ли художник идти на унижения, стоит ли признание зрителя боли и страданий. Главный герой умирал во время спектакля, актёры покидали театр, сцена погружалась во тьму. «Мольер» оказался не только трагическим, но и пророческим: почти сразу после премьеры спектакль запретили, а Анатолий Васильевич был уволен с должности главного режиссёра.

Леонид Каневский, Аркадий Вовси, Владимир Корецкий, Сергей Штейн и Михаил Державин. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»

Дело в том, что до Эфроса театр имени Ленинского комсомола полностью оправдывал своё название: пьесы там шли в большинстве своём исключительно «правильные», всё было скучновато, но зато идеологически очень выдержано. Анатолий Васильевич сломал этот шаблон. Ему важно было говорить со зрителем о проблемах общечеловеческих, философских. Не всех актёров это устраивало, к тому же в эфросовских спектаклях часто было всего два-три героя – основная часть труппы просто не получала ролей. В общем, кто-то куда-то пожаловался, и машина завертелась. К тому же министр культуры Фурцева давно обрушивалась на постановки Эфроса, называла их «противоречащими духу Ленинского комсомола».

Когда стало ясно, что Дядю Толю могут снять с должности худрука, мы ощутили это как личную трагедию и решили его защитить. Собралась инициативная группа: Валя Гафт, Шура Ширвиндт, Миша Державин, Лёва Дуров, Оля Яковлева, я. Кто-то – по-моему, Гафт или Ширвиндт – предложил обратиться к Демичеву, тогдашнему секретарю ЦК КПСС по идеологии и культуре. Это была одна из ключевых партийных должностей, через Демичева шли все важные культурные и идеологические решения в стране. Мы хотели попытаться решить вопрос увольнения нашего Мастера, надеялись как-то изменить ситуацию на высшем уровне, но встречу организовать не удалось. Тогда решили обратиться к Фурцевой.

Конечно, мы знали, что Екатерина Алексеевна была недовольна спектаклями Эфроса, но даже при этом она казалась нам человеком относительно прогрессивным по отношению к культуре. Ведь это именно Фурцева первой отправила Большой театр на гастроли в США, Фурцева привезла в Москву «Мону Лизу», Фурцева устраивала выставки импрессионистов, которых до неё в СССР не очень-то жаловали. Мы верили, что она сознаёт роль Эфроса в театральном процессе или хотя бы понимает, что громкими успехами последних лет театр Ленком обязан именно ему.

В общем, пошли к Фурцевой: Ширвиндт, Державин, я, Лёвка Дуров. Ждали её у входа в министерство. Она подъехала на «Волге», вышла из машины: «Здравствуйте, пройдёмте в кабинет». Мы начали говорить. Объяснили, что до нас дошла информация о снятии Эфроса с должности художественного руководителя. Пытались объяснить, что это катастрофа, что он выдающийся режиссёр, что при нём Ленком стал совершенно другим, что в театре всегда стопроцентные аншлаги. Она нас спокойно выслушала, успокоила: «Да что вы, ребята, какое увольнение? Работайте нормально, всё хорошо». Как мы позже узнали, к этому моменту приказ об увольнении Анатолия Васильевича уже был готов. То есть она нас слушала, но делала по-своему. Время такое было…

Я, Лев Дуров, Анатолий Эфрос и Андрей Мировнов

Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям