С моим сокурсником Александром Покровским. Студенистая работа.

После училища надо было поступать в театр. На четвёртом курсе начались показы: выбираешь театр, в котором хочешь служить, тебе назначают время – приходишь, показываешь отрывок спектакля. Показы были и в самом училище: приходили режиссёры или директора труппы, смотрели будущих выпускников. Тех, кто понравился, приглашали на работу. Меня пригласили в Театр советских войск в Германию, в Сталинградский театр, а из московских – в Театр Маяковского и в Ленком. От Театра Маяковского меня приглашал Александр Морской, заведующий труппой. А от Ленкома – его потрясающий директор Анатолий Андреевич Колеватов. Он сам во время войны окончил Щукинское училище, какое-то время играл в Театре Вахтангова, большим актёром не стал, но театральный администратор из него получился выдающийся. После Ленкома был директором Малого, потом Большого театров, а потом – Союзгосцирка.

Конечно, я хотел остаться в Москве, поэтому выбирал между Театром Маяковского и Ленкомом. Колеватов, услышав о моих колебаниях, просто вскипел: «Ты что, с ума сошёл? Какой Театр Маяковского? Все щукинцы в нашем театре! Ты был в Запорожье?» Говорю: «Не был». «А в Крыму?» «Не был». «В июне-июле едешь с Ленкомом на гастроли в Запорожье и Крым!» Это был мой счастливый случай: я попал в театр, куда чуть позже, в 1963 году, пришёл Анатолий Васильевич Эфрос.

С Анатолием Эфросом, моим великим учителем

ВЕНИАМИН СМЕХОВ

актёр

Каневский мне очень понравился в дипломном спектакле, и вот что мне дорого в этой памяти: Лёня изначально не был похож на большинство и студентов, и потом актёров, которые дома перед зеркалом изображают доставшуюся им роль. Прикидываются сами для себя и так, и эдак, чтобы потом понравиться педагогам и зрителям. У Лёни, мне кажется, была с самого начала очень заметная органика. Святое слово – «органика», естественность. Естественность попадания в образ – это осталось у него навсегда. Он не спрашивал себя, как лучше: там похихикать, или тут закричать, или, наоборот, пошутить каким-то боком. Просто был, как мне тогда виделось, одним из лучших старшекурсников, из тех, кто сразу поражал натуральностью – как будто сроднился с этими ролями с первых шагов в театральном обучении. Что бы он потом ни играл, где бы я его ни увидел, он везде очень радовал именно естественностью, какого бы чёрта ни изображал: смешного, грустного, богатого, бедного, зелёного или синего. С этим он пришёл в театральную жизнь.