Впечатление от Москвы было ошарашивающим. Поражало количество театров, везде хотелось попасть. Нас, студентов театральных институтов, пускали по студенческим билетам, сажали на свободные места или на «откидушки», но иногда приходилось и постоять у стены. Мы старались обязательно посмотреть нашумевшие спектакли, особенно те, в которых играли преподаватели Щукинского.

Надо отдать должное нашему ректору Борису Евгеньевичу Захаве: он собрал выдающийся, уникальный преподавательский состав. Вера Константиновна Львова, мой художественный руководитель, о которой я уже рассказывал, была потрясающим человеком и педагогом. Привела меня в Театр Вахтангова, показывала главному режиссёру Рубену Симонову, главе легендарной династии Симоновых. Он руководил Театром Вахтангова с довоенных лет, затем труппу почти до конца 1980-х возглавлял его сын – Евгений Рубенович Симонов. Я Рубену Николаевичу понравился, он даже сказал: «Слежу за вами», – для меня, студента-третьекурсника, похвала вышей степени. Я знал, что это просто вежливая фигура речи – почти наверняка он не ходил на наши показы, – но всё равно порадовался. Симонов был гениальным артистом, и, хотя он у нас не преподавал, признаюсь – примерно половину своей актёрской манеры я взял от него. Судя по фотографиям молодого Рубена, между нами было довольно сильное внешнее сходство, это особенно заметно на его снимке в образе Доменико в «Филумене Мартурано». Потрясающий, гениальный спектакль, студентами мы смотрели его раз десять. Роль Жоржа в пьесе Эдуардо Де Филиппо «Ложь на длинных ногах» я играл «под Симонова» – жесты, интонация, ещё какие-то приёмы.

Актёрское мастерство преподавала Цецилия Львовна Мансурова. Она была первой исполнительницей роли Турандот в спектакле своего учителя Евгения Вахтангова, всегда с восторгом рассказывала нам о нём, о его студии в Мансуровском переулке. Именно там она решила взять псевдоним – на самом деле у неё была труднопроизносимая фамилия Воллерштейн. Любила рассказывать, как вышла замуж за графа Шереметева: была старше его и к тому же еврейка, от чего семья пришла в ужас. Мужа очень любила, называла Николаша. Когда он умер, ей не было и пятидесяти, но она никогда больше не вышла замуж – полностью отдала себя училищу и Театру Вахтангова. Это была выдающаяся актриса. После картины «Дорогой мой человек» – там она играла фронтовую медсестру, которая погибает, укрыв собой подругу, – о ней заговорила вся страна. Преподавала Мансурова очень живо, искренне, наглядно. Когда мы с Катей Райкиной репетировали «Ложь на длинных ногах», Цецилия Львовна активно показывала, играла сама: «Ну что ты не понимаешь? Вот так вот надо поднять юбку, показать чулок, и всё», – и приподнимала край платья.

Другой мой любимый педагог, Иосиф Моисеевич Толчанов, в Театре Вахтангова играл в знаменитой постановке Капланяна «Ричард III»: Михаил Ульянов был в роли Ричарда, а Толчанов – в роли Епископа. В какой-то момент я набрался нахальства и сказал Иосифу Моисеевичу: «Хочу „Ричарда Третьего“ попробовать». Он сказал: «Будем». Эти репетиции были для меня огромной удачей.

Прекрасный Владимир Абрамович Этуш, о котором я уже упоминал, сам окончил Щукинское и почти сразу начал преподавать: студентами его курса в разные годы были Зиновий Высоковский, Александр Збруев, Людмила Максакова, Вениамин Смехов и многие знаменитые в будущем актёры театра и кино.

Яков Михайлович Смоленский преподавал у нас сценическую речь и художественное чтение и одновременно был артистом Московской филармонии. Выступал на эстраде с литературными программами, был в этом жанре настоящей звездой. Его вообще считают главой собственной школы художественного чтения. Знаю, что известные артисты разных поколений Смоленскому были благодарны: Василий Лановой, Андрей Миронов, Юрий Богатырёв. С нами Яков Михайлович занимался в своей мастерской на Петровке. Это были потрясающие уроки любви к слову, умения донести это слово до зрителя.

Уроки ритмики и музыкальную грамоту вела Вера Александровна Гринер – сухощавая, энергичная, всегда в белом кружевном воротничке на строгом тёмном платье. Она выросла в Германии, училась в Мюнхенской консерватории. Тогда, в начале XX века, набирал популярность пластический танец, на сцене царила босоногая Айседора Дункан – Веру это страшно увлекало. Как-то она попала на показ студентов австрийского композитора и основателя ритмики Эмиля Далькроза и пришла в восторг. Глубоко изучила систему Далькроза, основанную на внутренней связи музыки с движением, и принесла эту систему в стены Щукинского училища. Когда Этуш стал ректором, он присвоил имя Веры Гринер репетиционному залу.

Ассистировала Вере Александровне милая, очень добрая Елена Дмитриевна Кара-Дмитриева, дочь талантливого артиста театра, кино и эстрады Дмитрия Лазаревича Кара-Дмитриева. У неё учились Андрей Миронов, Наталья Гундарева, Константин Райкин, Наталья Варлей и десятки других будущих актёров.

Вокал преподавала Рузанна Артуровна Согомонян. На крышке пианино лежали бутерброды, которые она время от времени откусывала. Уверяла, что вокалистам полезно зимой есть мороженое. Когда я пришёл на первое занятие, сказала: «Ой, знаете, Лёня, вас я, пожалуй, освобожу от моих уроков. У вас, как бы это помягче сказать, со слухом не всё в порядке». На что я ответил: «А я вас, Рузанна Артуровна, от занятий со мной не освобожу – буду приходить, и всё». Так и пошло: я пел, играл, сдавал зачёты – в общем, делал всё, что требуется. В результате слух развился – и в кино, и в театре мне несколько раз доводилось петь.

Почти все наши педагоги играли на сцене. Прекрасно помню, как Мансурова гениально играла Филумену Мартурано с Рубеном Николаевичем Симоновым, – я раз десять бегал смотреть этот спектакль. Замечательная Дина Андреевна Андреева, которая преподавала в Щукинском училище и служила в Вахтанговском театре всю жизнь, почти 70 лет, играла вместе с Мансуровой в знаменитой «Зойкиной квартире». Мой педагог и в будущем близкий друг Владимир Георгиевич Шлезингер был знаменит ролью Панталоне в «Принцессе Турандот». Вся Москва ломилась в Театр Вахтангова, чтобы увидеть Этуша в роли слуги Лаунса в комедии Шекспира «Два веронца» или в образе Журдена в комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Днём эти люди учили нас актёрскому мастерству, а вечерами сами демонстрировали его высочайший уровень в Театре Вахтангова. Начиная со второго курса мы уже участвовали в массовых сценах и даже в небольших эпизодах отдельных спектаклей. Выйти на сцену с такими звёздами, как наши педагоги, было невероятным, огромным счастьем.

Мы дружили с сокурсником Лёшкой Генесиным. Позже, после училища, он стал актёром Центрального детского театра, его помнили по роли Грустного короля в спектакле «Король Матиуш Первый» в постановке Петра Николаевича Фоменко. Потом Лёша работал в Московской филармонии и вскоре сам стал преподавать в нашем училище сценическую речь, как и его любимый педагог Яков Михайлович Смоленский. Когда тот умер, Лёша даже стал инициатором конкурса чтецов имени Смоленского. Но это всё было намного позже, а в те времена, о которых я веду речь, мы с Генесиным, юнцы-второкурсники, каким-то образом оказались на вечеринке у Якова Михайловича. Там же были и Этуш, и Владимир Георгиевич Шлезингер, с которым у меня потом завязались близкие, можно сказать, приятельские отношения. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили… Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке. Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять – урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез – так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать – вчера мы поздно закончили… ну, вы знаете». Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец – крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает – в общем, полный вахтанговский шик.

Шлезингер говорит: «Пойдёмте дальше. Загляните в двадцать первую аудиторию». Заглядываю, там сидит Этуш. Тоже потрясающе выглядит: крахмал, парфюм, свежесть и полная активность. Владимир Георгиевич говорит: «Вам всё понятно, Лёня? Никого не касается, что вы делали ночью: занимайтесь чем хотите хоть до утра, но если у вас в девять репетиция, то извольте быть в полной форме. Никаких оправданий или объяснений быть не может». Так Шлезингер заложил в меня программу: за всю свою шестидесятилетнюю карьеру я никогда себе ничего не позволял ни в день спектакля или репетиции, ни перед, ни во время, ни в кадре, ни на сцене. Ничего, ни разу в жизни. Партнёры, которые много со мной работают, знают, что это исключено. За тот урок я навсегда благодарен своему учителю.

Сценическую речь преподавала Александра Васильевна Круминг. Мне всегда казалось, что я говорю нормально, а она с первых занятий уловила мой южный акцент: я говорил «шо», немножко гэкал – понятное дело, Украина. Она сразу сказала: «Значит, так: каждое утро или днём, если есть время, берёшь «Правду» или «Известия» и читаешь громко вслух передовицу, от начала до конца. Сам следишь за своей речью». Я очень хотел говорить чисто, так что прилежно сидел у себя в углу и громко читал советскую газету. Слушал себя внимательно, отмечал каждый сомнительный звук и старался его исправить.

ВЕНИАМИН СМЕХОВ

актер

Я учился на первом курсе, Каневский на втором. Лёня выделялся, это я точно помню, выделялся внешне. Первое впечатление – он мне понравился в нашем ГЗ, это гимнастический зал, где играются курсовые работы, вплоть до спектаклей, на верхнем этаже святого здания по улице Вахтангова, дом 13. При взгляде на Лёню в голову сразу приходила какая-то классика итальянская – не Гольдони, а сегодняшнего времени, как то, что мы смотрели в кино с Марчелло Мастроянни. Каневский изображал итальянского героя уверенно и убедительно.

Он был из тех активных студентов, кому интересно передавать свой опыт младшим. Таких немного, но Лёня выделялся и среди них. Мы познакомились, он расспрашивал меня, откуда я, кто мои родители, бывал ли я когда-нибудь в его родном Киеве – нормальные, мимоходом произнесённые друг другу какие-то слова. Мы не шалили, не веселились в будние дни учебы, но здоровались, спрашивали, как дела, и я мог сказать Лёне, что в таком-то отрывке он мне очень понравился. Он немножко свысока благодарил и двигался дальше.

Первый курс для меня был неудачным, с моим руководителем Владимиром Этушем как-то всё не складывалось. Никакого желания хвалить меня ни у него, ни у других учителей не было, и я был не аттестован. Ходил слух, что на заседании учёного совета некоторые педагоги хвалили меня за два каких-то отрывка, но в финале была тоска – моему однокурснику Александру Збруеву и мне Этуш предложил не продолжать учёбу: «У вас нет данных, которыми я мог бы воспользоваться».

У Каневского шёл второй учебный год, он был на хорошем счету и как мог меня утешал, но при этом был равен суровости режима обучения.

Многолетние друзья Каневский и Смехов, фото Геннадия Авраменко

Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям