Единственным, против чего мама категорически возражала, было жильё: «Общежитие? Ни за что! Будем снимать». Она поселила меня в огромной коммунальной квартире на Гоголевском бульваре – увидела на столбе объявление «сдаётся угол». Эти слова означали, что предлагается жить вместе с хозяином, буквально – в одном из углов его комнаты. Так и произошло. Комната моей хозяйки, строгой курящей дамы по имени Антонина Брониславовна, была вытянута в длину. При входе у стены громоздился продавленный матерчатый диван, дальше – стол и небольшой буфет, а за ними – занавеска, отделяющая дальний угол: кровать, тумбочка и стул. Там я и поселился.
Дипломный спектакль «Слуга двух господ» К. Гольдони. Режиссеры-педагоги В. К. Львова, Л. М. Шихматов
Хозяйка меня опекала – женщина одинокая, она относилась ко мне как к сыну. Всего в коммуналке было одиннадцать комнат и пятьдесят соседей. Был среди них, к примеру, человек со странным именем Абрам Иванович, был старшина милиции – в общем, публика самая разнообразная. В целом с соседями я общался мало, поскольку дома только ночевал. В квартире была одна ванная, один туалет и четыре газовых плиты на общей кухне, но жили все довольно дружно. Хотя, надо признаться, нам случалось и похулиганить. У меня был приятель Игорь Охлупин, с которым мы после спектаклей иногда приходили в этот мой угол и слегка выпивали. Поскольку закусывать было нечем, за едой потихоньку пробирались в общую кухню. На всех четырёх плитах стояли кастрюли с борщами и похлёбками – холодильников ведь не было, каждый день суп просто кипятили. Из этих кастрюль мы выуживали мясо – но не всё, по-честному оставляя и хозяевам тоже. Зато, когда из Киева приезжала мама, начинался пир горой: она привозила кучу всякой домашней и рыночной еды. Зимой что-то вывешивалось в сетке-авоське за окно – всё по той же причине отсутствия холодильников.
Из этой квартиры я, гордый новоиспечённый москвич, уезжал в Киев на каникулы. Дома была подружка, младше меня на год. Она поступала в киевский театральный институт, и я помогал ей готовить этюд для вступительного экзамена. Подыграл в партнерской роли и страшно оскорбился, когда мне сказали: «Ну, а вам, молодой человек, надо поработать над речью. У вас, знаете ли, акцент». То есть в киевском институте были недовольны моим – студента прославленного Щукинского училища! – украинским акцентом. Я был возмущён.
Позже, уже после училища, я перебрался в другую коммуналку, на Неглинной, где тоже снимал угол. Там хозяйкой была Елена Станиславовна, настоящая московская дама из потомственных аристократов – седая, в буклях, всегда в парфюме, невероятно, на мой тогдашний взгляд, элегантная. Предназначенный для меня угол её комнаты был отгорожен высоким шкафом. На внутренней стене светилось окошко: у соседей имелся телефон, и, когда звонили моей хозяйке или мне, через него нам протягивали трубку. Интересно, что «угол» Елены Станиславовны так и остался «театральным»: после меня там поселился тоже студент нашего училища, Валера Бабятинский, способный парень из Молдавии – ещё будучи студентом, он был приглашён на роль Чацкого в Малом театре.
Сегодня, когда моя уже довольно взрослая дочь мотается по бесконечным командировкам и экспедициям, я понимаю, насколько непростым, можно сказать, героическим для моих родителей было решение отпустить семнадцатилетнего, абсолютно домашнего пацана в Москву. Это по сей день меня удивляет.
Снимал мой друг Александр Княжинский. На занятиях по фехтованию в Щукинском училище.