К выпускному вечеру мне пошили коверкотовый костюм, что тогда, в 50-х годах прошлого века, считалось особенным шиком. Коверкот – это плотная, довольно тяжёлая ткань, пестроватая на вид и слегка шершавая на ощупь. Её ценили за прочность и за то, что она почти не мнётся. По этим же причинам костюм на мне сидел вроде бы хорошо, но слегка стоял колом, подчёркивая и без того накачанные борьбой плечи. В этом роскошном, как мне казалось, наряде мама и повезла меня в Москву.

Ехали мы на поезде, дорога занимала почти весь день – часов двенадцать, а то и четырнадцать. Для меня это была первая большая поездка, не считая летних визитов на Кавказ к родне. Жмеринка, Винница, Смоленск, Вязьма – за окнами плыли города и посёлки. На перронах бабушки продавали горячую картошку и пирожки, солёные огурцы и ягоды, проводница разносила чай в гранёных стаканах с подстаканниками – в общем, все детали железнодорожных путешествий были на месте. Но я думал только об одном: впереди Москва и профессия мечты. Были ли у меня сомнения – вдруг не поступлю, вдруг не примут? Пожалуй, не было: какое-то шестое чувство говорило, что мечта моя сбудется.

Я ходил по театральным училищам, узнавал, когда где будут просмотры, – абитуриенты обычно показывались во все вузы сразу. Был и в школе-студии МХАТ, и в ГИТИСе, и в Щепкинском училище, но больше всего, конечно, хотел в Щукинское. Приёмную комиссию возглавлял Борис Евгеньевич Захава – режиссёр, актёр, педагог, теоретик театра. Режиссурой он начал заниматься под руководством самого Вахтангова, а с 1925 года и до конца жизни служил ректором театральной школы, которая потом превратилась в наше знаменитое училище. Захава посмотрел на меня долгим взглядом и спросил: «Молодой человек, сколько вам лет?» – «Семнадцать». Комиссия буквально грохнула от смеха: костюм с широкими плечами, тщательно взбитый кок на голове, пробивающиеся усики – мне можно было легко дать минимум лет двадцать пять. Читал я всё тот же монолог Городничего, плюс остросоциальное, как сегодня бы сказали, стихотворение Пушкина «Клеветникам»: «О чём шумите вы, народные витии, зачем анафемой грозите вы России?», и басню Крылова «Тришкин кафтан» – выбрал короткую, чтобы долго не учить. Меня благополучно приняли, и началась новая прекрасная жизнь.

Сообщение о том, что я поступил в Щукинское училище, родители приняли как данность. Мама радовалась, что моя мечта сбылась, папа был настроен более скептически: до последнего момента он не терял надежды, что я пойду по его стопам – овощи-фрукты, сады-огороды. Только когда папин друг, живущий в Москве, попал на какой-то из моих показов в училище и стал нахваливать увиденное, отец начал понемножку мною гордиться.

Открытка с моим портретом, которую я отправил родителям. Надпись: «Здравствуйте! Это – я, ваш сын!»