Я немного помолчал, обдумывая то, что только что услышал. Автор броши и монокля найден. Немыслимо!

— И вы решили сразу же сообщить эту информацию мне? — недоверчиво спросил я. — Как-то странно и благородно.

— У меня есть скрытый смысл, — ответил Верещагин. — Но всё это я хотел бы обсудить с вами лично. Так вы подъедете?

Любопытство во мне присутствовало всегда, так что тут даже вопроса такого не стояло.

— В семь вечера буду, — отозвался я. — До встречи.

Положил трубку, задумчиво посмотрел на проезжающие мимо машины. Тайна монокля и броши окажется чуть открыта. И это будоражило.

* * *

К семи вечера я подъехал на такси к особняку Верещагина. Как обычно, дворецкий встретил меня и проводил в кабинет Верещагина.

— Садись, Артём, — Верещагин указал на глубокое кресло. — Чаю? Или, может, чего покрепче?

— Нет, благодарю, — покачал я головой. — Давайте уже перейдём к делу.

— Как всегда уважаю твой подход, — хмыкнул он. — После той истории с поддельной картиной я, признаться, не находил себе места. Меня обвели вокруг пальца, как мальчишку, а я ведь полвека в этом деле. И знаешь, что меня выручило тогда?

— Нет, — пожал я плечами.

— Моё собственное расследование, — важно заявил Верещагин. — Я отдал тебе семейную реликвию, я разочаровался в своей картине. А потом решил узнать, а откуда вообще взялась брошь и монокль.

Странно, что до этого ему не приходило в голову это расследовать.

Верещагин поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда папку с бумагами.

— Я поднял свои связи, — продолжил он. — И вышел вот на что.

Он положил передо мной лист, копию старого документа.

— Это опись имущества одного петербургского антиквара. Конец девятнадцатого века, — пояснил Верещагин. — Смотри сюда.

Я склонился над листом. «Линза в оправе чёрнаго металла. Заколка серебряная съ камнемъ. Изделія Цеха. Не продавать. Возврату не подлежатъ».

Я перечитал ещё раз. «Линза». «Заколка». Монокль и брошь, это точно.

— Видишь? — спросил Верещагин. — «Изделия Цеха». И эта пометка «не продавать, возврату не подлежат».

Я молчал, разглядывая строки. В прошлой моей жизни я не раз видел, как составляли подобные описи.

— Что за Цех? — спросил я.

Верещагин откинулся в кресле, и пару секунд помолчал.

— Вот тут начинается самое интересное, — сказал он. — Цех — это закрытое общество. Братство ремесленников, передававших свои секреты из поколения в поколение. Но не простые. Они верили в нечто… особенное.

Он взял другой лист и зачитал:

— «Истинный мастер не просто режет по кости и плавит серебро. Он вкладывает в вещь намерение. И вещь эта служит владельцу не только телом, но и духом».

Верещагин опустил бумагу и посмотрел на меня.

— Для девятнадцатого века слова странные, — сказал он. — Я бы счёл их пустой романтикой. Однако…что-то же в моей броши было. И в твоём монокле, я уверен. Иначе ты бы так за него не держался.

Я молчал. Намерение, вложенное в вещь. Это ровно то, что делала Система. Она оценивала моё намерение, и наделяла татуировку свойством. И если те давние мастера понимали это уже тогда…

Это огромное знание, и это большой шаг к разгадке всего этого.

— Есть ещё кое-что, — сказал Верещагин. — В записях Цеха упоминается некий Первомастер. Имя его никому не известно. Говорят, он первым постиг то, о чём я тебе читал. Что любая вещь, сделанная с истинным намерением, может нести в себе отпечаток души создателя. И он научился этот отпечаток закреплять. Превращать ремесло в силу.

Я слушал, не перебивая. Получается, в этом мире тоже существовала некая магия? Просто работала она по-другому?

Но что же случилось потом?

— Перед смертью Первомастер создал несколько артефактов, — продолжал Верещагин. — Вложил в каждый из них часть своего дара. Их назвали Осколками. И считалось, что, собранные вместе, они открывают… полное знание.

— Какое знание? — спросил я.

— А вот этого я не знаю, — развёл руками Верещагин. — В бумагах этого не сказано. Но перечень предметов есть.

Он снова заглянул в опись.

— «Линза». «Заколка». И ещё несколько наименований. «Перстень». «Игла». «Зерцало». И что-то ещё.

Сколько же их, этих осколков? И где они теперь? В чьих-нибудь коллекциях, в антикварных лавках. И никто не знает, что держит в руках.

— Ученики Первомастера основали Цех, — сказал Верещагин. — Хранили Осколки, изучали их. И этот Цех существовал столетиями. Однако со временем выродился.

— Почему? — спросил я.

— Никто не знает, — ответил Аристарх Павлович. — Так или иначе, потомки Цеха перестали понимать, зачем хранят всё это. И Цех превратился в клуб коллекционеров. Они уже не верили в силу предметов.

Мёртвые вещи в руках тех, кто забыл, что они живые. Печальная судьба для столь великого замысла.

— А теперь, Артём, главное, — Верещагин подался вперёд. — Цех ещё существует.

Я приподнял бровь.

— Самое неожиданное, что я выяснил, — сказал он. — В Казани живёт человек, который называет себя хранителем Цеха. Старик, антиквар. Последний, кто помнит традицию, или один из последних. Сам я с ним не говорил, но мой знакомый коллекционер подтвердил, старик существует, он реален. И знает о предметах куда больше, чем готов рассказывать первому встречному.

Я молчал, обдумывая услышанное. Не спешил сразу же верить Верещагину. Уж больно гладко всё складывалось. Слишком охотно человек, с которым мы виделись от силы пару раз, делился со мной находками, своими догадками.

Просто так таким не делятся. И мне стоило понять, в чём интерес Аристарха Павловича.

Я опустил руку в карман пиджака и коснулся пальцами броши. Одновременно взял монокль.

«Анализ слабых звеньев».

Верещагин не лгал. Это я увидел сразу, намерения его были чисты. Он действительно хотел того, о чём говорил. Но всё было не просто так.

Кроме того, мне подсветилась одна из бумаг. Верещагин показал мне не всё. Что-то он придерживал. То ли не доверял до конца, то ли вёл свою игру. Это стоило держать в уме.

Я убрал руку из кармана.

— И чего же вы хотите от меня, Аристарх Павлович? — прямо спросил я. — Вы ведь не просто так всё это рассказываете. Не из любви к просвещению.

Верещагин усмехнулся.

— А ты прозорлив, — сказал он. — Что ж, изволь, скажу как есть. В тех бумагах, что я нашёл, упомянут ещё один артефакт. Перстень. И след его ведёт в Казань, к этому самому хранителю. Я хочу заполучить этот предмет в свою коллекцию.

— Так купите, — сказал я. — Вы человек небедный.

— В том-то и беда, что не продаётся, — вздохнул он. — Хранитель Цеха не торгует Осколками. Чтобы он вообще стал говорить о таких вещах, нужен особый человек. Носитель. Тот, у кого есть действующий артефакт. Тот, кого Цех признает за своего. А это ты, Артём, с моноклем и брошью. Ты ключ, который откроет мне дверь к старику.

Всё встало на свои места. Я был нужен Верещагину как пропуск. Лишившись из-за нашего пари своей броши, он потерял доступ к другим артефактам.

Мне самому хотелось узнать правду о монокле. Это было очень важно для меня.

— Я поделюсь с тобой всем, что знаю, — продолжал Верещагин. — А ты взамен поможешь мне получить доступ к старику и к тому предмету. По рукам?

Я задумался. Дело это было серьёзное, но и упускать такую возможность было нельзя.

— По рукам, — сказал я. — Но не в ближайшие дни. У меня сейчас переезд, открытие новой студии. И заказ по аэрографии, от которого не отвертеться. Дел невпроворот.

— Понимаю, — закивал Верещагин. — Я и не тороплю. Скажем… через две недели? Я возьму на себя связь с хранителем и дорогу. С тебя только твоё присутствие и твои артефакты.

— Через две недели, — согласился я.

Мы пожали руки, и я вышел из особняка Верещагина. Что ж, информацию надо обдумать.

* * *

Домой я вернулся часов в девять вечера. Налил себе чай, и сел за первую статью для своей собственной колонки.

Слово я дал, а слова своего я не нарушаю. К двадцатому числу колонка должна быть готова, и затягивать с ней не следовало.

Я долго думал, о чём писать. Тема должна быть мне близка и интересна для читателя. Перебрав десяток вариантов, я остановился на портрете. «Портрет как зеркало души: отчего сходство ещё не искусство».

Об этом я мог говорить бесконечно. Половину прошлой жизни провёл с кистью в руке перед чужими лицами.

Писать статью я решил от руки. Уже знал, что в этом мире многие предпочитали клавиатуру под пальцами, но только не я.

И мысли потекли рекой.

Я писал о том, что механическое сходство — это ещё не портрет. Что любой сейчас может сделать фотографию. Но будет ли это искусством? Нет. Искусство начинается там, где заканчивается простое отражение.

Портрет — это не копия лица, а разговор души с душой. Старые мастера умели видеть глубже стекла и зеркала. И что в наш век, когда всякий миг запечатлён и тут же забыт, особенно дорого умение остановиться и вглядеться.

Проработав над статьёй пару часов, я отправился спать.

* * *

Утром, едва я пришёл в мастерскую, мне позвонила Вика.

— Артём, ты только не злись, — начала она. — Но в комментариях опять началось.

— Что началось? — спросил я.

— Слухи, — выдохнула она. — Будто ты переезжаешь не просто так. Будто на старом месте у тебя были проблемы с проверкой. Что-то про СЭС, про Роспотребнадзор, что у тебя нашли нарушения, и поэтому ты якобы съезжаешь. Уже несколько человек спрашивают, правда ли это.

Я усмехнулся. Снова Дроздов, больше некому. Видно, новость о том, что я перебираюсь в бывшее помещение «Чернил судьбы», взбесила его не на шутку. И вот результат — мелкая, но злая пакость.

Ничего, видал я пакости и покруче. Так что на это даже внимание обращать не стоит.

— Какой сущий пустяк, — сказал я Вике. — Снова конкурент, который тратит слишком много времени на вымышленную борьбу с другими мастерами.

— Я знаю, — сказала Вика. — Но клиенты-то не знают. Двое уже хотят отменить запись.

Я задумался. Оставить без ответа нельзя, но и опускаться до перепалки тоже не годилось.

— Сделаем так, — сказал я. — Приезжай в новое помещение с камерой. И сними видео о причинах переезда. Что просто меняем место на более хорошее. Распиши все плюсы переезда. Заодно и покажешь новый салон.

— О, это хорошая идея! — оживилась Вика. — Заодно такой прогрев перед переездом будет, а потом ещё и акцию запустим! Отлично, договорились!

Ну а с Дроздовым я ещё разберусь. Спешить тут не к чему.

* * *

В десять утра в мастерскую пришли клиенты. Двое, женщина лет сорока пяти и девушка лет двадцати. В записи у меня было указано, что это мать и дочь, хотя между собой дамы были совершенно не похожи.

— Здравствуйте, — сказала женщина постарше. — Я Татьяна, а это Алиса. Мы хотели бы парную татуировку. При записи нам сказали, что вы такое делаете.

— Делаю, — кивнул я. — Расскажите, что именно вы хотите.

Они переглянулись и начали рассказывать.

Алиса оказалась приёмной дочерью Татьяны. Та взяла её из детского дома десять лет назад, когда девочке было всего десять.

— В детском доме с каждым годом всё меньше шансов, что тебя заберут, — сказала Алиса. — Маленьких разбирают охотнее. Грудничков, детей до года. А в десять лет ты постепенно понимаешь, что никому не нужен. И тут появилась мама.

— Муж ушёл от меня, когда понял, что я бесплодна, — добавила Татьяна. — А я мечтала о дочке… Целую операцию провела, чтобы мне Алиску дали!

— Я тогда ужасно себя вела, — призналась Алиса. — Думала, проверю её. Все ведь сначала хорошие, а потом возвращают назад. До меня двоих уже возвращали из той группы. А мама… она просто не сдавалась. Приходила и приходила.

— А потом забрала домой, — мягко сказала Татьяна. — Я просто была рядом. Каждый день. Пока однажды она сама не назвала меня мамой.

Они смотрели друг на друга с любовью. В жизни бы не подумал, что они не родные. Надо же, чего только не бывает на свете.

— Для меня мама настоящая, хоть и рожала меня другая женщина, — твёрдо добавила Алиса. — Она моя семья. Сейчас я в медицинский поступила, на педиатра учусь. Хочу детишек лечить. Тех самых, из больниц при детдомах. Чтобы они знали, о них кто-то заботится.

— Вся в меня, — с гордостью улыбнулась Татьяна. — Упрямая и добрая.

— Мы долго думали, что именно набить, — сказала Алиса. — Но так и не придумали. Поэтому пришли к вам. Говорят, вы умеете придумывать такое, что прямо в точку.

Я взялся за карандаш. История эта зацепила меня за живое, и образ родился сам собой.

— А давайте так, — сказал я. — Ключ и замок. Старинные, кованые. У вас, Татьяна, на запястье будет фигурный замок с узором. А у тебя, Алиса, тонкий ключ.

Быстро набросал эскиз.

— Замок ведь сам по себе бесполезен, — пояснил я. — Запертый, глухой, мёртвый. И ключ без замка будет просто железкой, которую некуда вставить. Но вместе… вместе они обретают смысл. Одно открывает другое.

Дамы почти одновременно кивали, и в эту секунду были максимально похожи.

— И сделаем вот что, — добавил я. — На бородке ключа и на личине замка сделаем один и тот же тонкий узор. Они выкованы одной рукой, друг для друга. Один комплект.

— Это… это именно оно, — сказала Татьяна. — Лучше и не скажешь.

— Мам, ну точно же про нас, — добавила Алиса.

Я улыбнулся и принялся за работу. Начал с Алисы, подготовил кожу, перевёл эскиз, надел монокль.

«Начертание активно».

И принялся за линии.

— Знаете, — сказала Алиса. — Я ведь долго не верила, что меня кто-то полюбит. В детдоме как… привыкаешь, что ты никому не нужна. Думаешь, что-то во мне не так, раз родная мать бросила. А Татьяна… она единственная, кто меня не предал.

Татьяна молча взяла её за свободную руку.

Я работал сосредоточенно, и линии ложились чисто.

Через несколько часов всё было готово.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: образ воплощён с глубоким пониманием связи между носителями. Линии чисты, замысел ясен, две части складываются в единое целое. Эмоциональная точность исключительно высока: намерение мастера слилось с истинным чувством носителей. Итог: зачтено».

«Присвоено свойство: „Нерушимая связь“. Носители ощущают поддержку друг друга даже на расстоянии. В час беды или сомнения каждый чувствует, что не одинок. Связь не зависит от уз крови — она рождена выбором и верностью».

«Прогресс до следующего ранга: 5/50».

Я обработал татуировки, наложил плёнку и подробно объяснил уход. Татьяна расплатилась, благодарила, и они ушли из мастерской.

Каких только историй не выслушали эти стены. И за каждой скрывалась человеческая жизнь.

* * *

Не успел я убраться в мастерской, как ко мне влетел Лёха.

— Артём! — выпалил он с порога. — Влад меня сегодня похвалил! Сказал, хорошо у меня выходит! Говорит, прогресс у меня быстрее, чем у многих, кто год уже занимается! Скоро уже буду твоим мастером!

Я улыбнулся. Хорошо, когда у человека горят глаза. Это половина успеха в любом ремесле.

— Молодец, — сказал я искренне. — Время есть?

— Есть, — с готовностью кивнул тот. — А что?

— Будем пробовать тренироваться на латексе, — сказал я. — Мы с Владом договорились, что большую часть практики тебе давать буду я. Так что давай, машинку в руки и вперёд.

— Так сразу? — растерялся Лёха. — А я думал, надо…

— Садись давай, — поторопил его я.

Лёха сел за стол, я подготовил ему «рабочее место ученика». Дал латексный лист, настроил машинку, подготовил пигмент. Перевёл простенький эскиз. Лёха взял машинку в руки, и я увидел, как у него дрожат от волнения руки.

— Не спеши, — сказал я. — Главное в нашем деле — это спокойная рука. Дрогнешь, линия поплывёт, и всё насмарку. Держи машинку под углом, вот так. Не дави сильно, кожа или латекс сами примут иглу, если глубина выставлена верно. Об этом тебе ещё Влад расскажет, пока я сам всё настроил.

Лёха повёл свою первую линию.

— Латекс жёстче кожи, — продолжил я. — Это нарочно так, для тренировки. Если научишься с ним работать, с живой кожей будет проще. Веди медленнее. Но слишком долго на одном месте не стой.

Я поправлял его, но не ругал. Невольно снова вспоминал Верещагина. Знал бы он, что однажды и я буду в роли учителя.

— К переезду ты должен быть готов к простым работам, — добавил я. — Контуры, прямые линии. Дойдёшь до этого и начну постепенно пускать к людям.

— Дойду! — горячо заверил он. — Обещаю!

Мы позанимались около часа, и Лёха ушёл.

* * *

Вечером меня ждало ещё одно дело. Аэрография.

Я приехал в автомастерскую Знаева, где меня уже ждали Дима и Денис. Машина клиента стояла в боксе. Дорогая чёрная иномарка. Я не разбирался в машинах, но было сразу видно, что она была роскошной.

Дима и Денис уже разобрали кузов. Сняли капот, бамперы, зеркала. И начали тут же между собой спорить.

— Лак надо матовать машинкой, — говорил Денис. — Быстрее и ровнее.

— Дурак ты, машинкой заводской слой запорешь, — огрызался Дима. — Только вручную, аккуратно.

Они препирались, а я разглядывал поверхность кузова и думал. Для меня, как для художника, всё было ясно, поверхность под рисунок должна быть идеальной, как загрунтованный холст. Ни единого изъяна, ни единой неровности.

— Сделаем так, — сказал я. — На больших плоскостях сделаем машинкой, чтоб ровно и скоро. А на изгибах и на кромках вручную. Как в живописи, крупные мазки кладёшь широкой кистью, а детали выписываешь тонкой.

Денис поворчал для виду, но согласился. Дима кивнул, довольный, что заводской слой убережём.

Потом мне впервые дали в руки аэрограф. Я взял его и удивился, до чего он лёгок. Не то что тату-машинка, которая всё же имеет вес и отдачу.

— Краски тут особые, — пояснил Дима. — Автомобильные, трёхслойные, с перламутром. Привыкать придётся.

— Привыкну, — сказал я.

Мы обсудили порядок работы. Сперва грунт и фон, потом тени, потом контур, и в самом конце лак. Всё это было мне внове, но логика ремесла оставалась той же, что и в живописи. От общего к частному, от фона к деталям, слой за слоем.

— Завтра грунтуем и начинаем рисунок, — подытожил Денис. — Сегодня хватит.

Я кивнул. Первый пласт подготовки был сделан.

* * *

Мы уже заканчивали обсуждение, когда в бокс зашёл Знаев. А с ним ещё один человек.

Заказчик.

Я обернулся и поднял глаза на вошедшего. И замер.

Ожидал увидеть кого угодно.

Но только не его.