Я снял монокль, и некоторое время просто крутил его в руках. Профессор Соколовский…

Это и правда было неожиданно. Я с самого начала знал, что он не так прост, как кажется. Чувствовал, что он что-то скрывает. Но чтобы такое…

Я снова надел монокль.

— У меня есть вопросы, — сказал я. — По прошлому владельцу. По Соколовскому.

Система откликнулась не сразу.

«Уточните запрос».

— Кто такой Соколовский как носитель? — спросил я. — Он был Мастером Начертаний, как я?

«Соколовский, Лев Маркович. Статус на момент владения: Носитель. Ранг: не присвоен. Артефакт использовался в режиме „Наставник“».

Я нахмурился. Что значит режим? Ранее Система ничего об этом мне не говорила.

— В режиме «Наставник»? — переспросил я. — Что это значит?

«Артефакт подстраивается под носителя. Соколовский преподавал живопись. Монокль помогал ему видеть ошибки учеников: пропорции, композицию, цветовые диссонансы. Он не наносил начертаний, он учил».

Я принялся обдумывать услышанное.

Значит, артефакт не обязательно использовать для татуировок. Монокль подстраивается под того, кто его носит, под его ремесло. Соколовский был искусствоведом и преподавателем, и монокль стал для него инструментом учителя. Помогал видеть чужие ошибки, править чужую работу. А мне, тату-мастеру, он открылся иначе.

Одна и та же вещь давала разную силу разным носителям. Сколько же всего я ещё не знаю о собственном артефакте.

— Кому он отдал монокль? — спросил я.

«Информация о получателе: ограничена. Известно, что артефакт был передан третьему лицу в Саратове в 2003 году. Далее артефакт переходил из рук в руки, пока не был приобретён предыдущим владельцем тела носителя».

— Артёмом, — произнёс я.

«Подтверждения нет. Вероятность высока».

Я усмехнулся. Даже Система не всё знала. А ведь я привык думать о ней как о той, у которой есть ответ на любой вопрос. Оказалось, у неё тоже есть пробелы в знаниях

— Почему Соколовский отдал монокль? — задал я главный вопрос.

«Причина не зафиксирована. Носитель добровольно отказался от артефакта. Мотивы не раскрыты».

Вот тут-то и была загвоздка. Человек по своей воле избавился от вещи, которая давала ему силу. От Осколка. От части Наследия, за которое тот же Верещагин готов был лебезить перед стариком.

Люди так просто не отказываются от власти. Значит, Соколовский знал что-то, чего не знал я.

И ответы на вопросы мог дать мне только он.

* * *

Я позвонил Соколовскому сразу же. Он взял трубку после второго гудка, и голос у него был совершенно спокойный.

— Я ждал вашего звонка, Артём Сергеевич, — сказал он прежде, чем я успел что-либо сказать. — Значит, вы всё-таки узнали.

Вот так сразу к делу.

— Значит, вы понимаете, о чём я хочу поговорить, — сказал я.

— Прекрасно понимаю, — усмехнулся тот. — Ресторан «Аура», знаете такой? В центре. Я закажу столик. Не люблю обсуждать серьёзные вещи по телефону.

И положил трубку, не дожидаясь ответа.

«Аура» оказался очень дорогим рестораном. Приглушённый свет, белые скатерти, живая музыка. По последнему я, как оказалось, скучал. В моей прошлой жизни другой музыки и не существовало, и послушать можно было только живое исполнение.

Соколовский сидел в дальнем углу. Трость с серебряным набалдашником он прислонил к соседнему стулу.

— Присаживайтесь, — кивнул он. — Я взял на себя смелость заказать вам чай. Что-то подсказывает мне, что вы не пьёте.

— Не пью, — согласился я.

Пару секунд мы молча разглядывали друг друга. Двое людей, которые знают друг о друге куда больше, чем готовы сказать вслух.

— Почему вы отдали монокль? — без предисловий спросил я.

Соколовский не ответил сразу. Он взял чашку, отпил, поставил обратно. И только потом заговорил.

— Потому что испугался, — просто сказал он. — Я понял, что это не просто какой-то инструмент. Он мог притянуть беду. Я не знал его природу, не понимал, откуда у него такая сила. И ответов у меня не было. А я искусствовед, а не воин. Я решил отдать Линзу человеку, который обещал её надёжно спрятать.

— Но он не спрятал, — догадался я.

— Как видите, — Соколовский развёл руками.

На силу этого монокля легко было положить глаз. Думаю, тот человек просто не смог от него избавиться.

— Кому вы отдали монокль? — спросил я.

— Одному антиквару, — он снова усмехнулся. — Не Верещагину, не думайте. Аристарх бы не удержался и начал пользоваться Линзой в тот же вечер. У него натура такая, всё, что попадает в руки, должно приносить выгоду. А тот человек должен был просто хранить. Спрятать в сейф и забыть. Но, видимо, тоже не удержался. Продал. Или потерял. Или его обокрали. Так или иначе, Линза прошла через много рук и оказалась у вас.

Я кивнул. Всё сходилось с тем, что говорила Система. Артефакт переходил из рук в руки, пока не осел у Артёма.

— Почему вы следите за мной? — спросил я прямо.

— Я не слежу, — Соколовский чуть приподнял бровь. — Я наблюдаю. Есть разница. Когда я увидел вас в особняке Верещагина, я сразу узнал Линзу. Она была у вас на глазу. Я не поверил своим глазам. Думал, померещилось, обознался, мало ли похожих вещиц. Но когда вы начали рассуждать о картинах… о мазках, о технике, о кракелюре, которого не должно быть на подлиннике… Тогда я понял. Вы стали новым носителем этого артефакта. И Линза до сих пор ходит по рукам.

Надо отдать ему должное, на том приёме он никак это не показал. Я и понятия не имел, что он узнал артефакт. Самообладание у него почти такое же хорошее, как у меня.

— Почему вы не сказали мне сразу? — спросил я.

— А вы на моём месте рассказали бы? — спросил Соколовский. — Разве я был обязан? Вы новый носитель, я бывший. У нас разные пути. Я просто хотел понять, кто вы такой. И что вы станете делать с Линзой.

— И кто же я, по-вашему? — не удержался я.

Соколовский долго смотрел на меня.

— Пока не знаю, — признался он. — И это, поверьте, редкость в моём возрасте. Вы интересны мне, Артём Сергеевич. Вы настоящая загадка. Тату-мастер, который разбирается в живописи лучше половины критиков. Носитель Линзы, который пользуется ею активнее и смелее, чем я за все годы владения. — Он чуть наклонился вперёд. — Я пока не решил, друг вы мне или враг. Но я наблюдаю. И буду наблюдать дальше.

Честно. По крайней мере, звучало честно.

Мне нужно было узнать самое главное.

— А откуда вообще взялся этот монокль? — спросил я. — Откуда он был у вас?

— Я уже и не вспомню, — покачал он головой. — Кажется, купил на одной барахолке, чем-то он меня привлёк. И нет, я не знаю природу его происхождения. Оттого мне только страшнее им владеть.

Значит, он ничего не знает про Цех и про осколки. Или же знает, но не хочет раскрывать это мне.

Я не верил ему до конца. Но давить не стал. Всему своё время.

— Значит, вы не попытаетесь забрать его назад? — прямо спросил я.

Соколовский рассмеялся.

— Зачем мне это? — просто спросил он. — Пусть Линза живёт в ваших руках. Повторюсь, мне интересен не Артефакт, а вы сами.

Моя противоречивая персона привлекла очень уж нежелательное внимание, но поделать с этим я ничего не мог.

— В таком случае, у меня всё, — заявил я.

— Удачи, Артём, — сказал Соколовский. — Это наша не последняя встреча.

Я расплатился за чай, развернулся и вышел из ресторана.

* * *

Понедельник начался с практики. Даже необычно было после всех этих мистических дел погрузиться в обычную рутину.

Нас с Виталием после истории в перевязочной развели по разным кабинетам помогать медсёстрам с бумагами. Работа оказалась скучноватой, но по-своему необходимой. Я вклеивал бланки осмотра в карты пациентов, заполнял недостающие графы, а Виталий разносил готовые карты обратно по кабинетам и в регистратуру.

Всё шло гладко, пока через пару часов не поднялся шум.

— Краснов! — Медсестра Тамара Ивановна выросла на пороге со стопкой карт в руках и строго посмотрела на меня. — Это что такое? В половине карт нет утренних осмотров! Пациенты приняты, врач всё расписал, а в картах пусто!

Я подошёл, взял верхнюю карту, пролистал. И правда, там, где я собственными руками вклеивал бланк, теперь белел голый лист. То же и в следующей. И в следующей.

А ведь я помнил совершенно точно, вклеивал я всё. И отдавал Виталию.

Я поднял взгляд. Он как раз крутился в коридоре, у соседнего кабинета, с невинным видом. Но глазами косил в нашу сторону.

— Тамара Ивановна, — спокойно сказал я. — Осмотры я вклеивал сам. Карты я передавал заполненными. А относил их Виталий. Так что бланки пропали уже после меня.

— Я всё донёс как есть! — тут же воскликнул тот. — Что мне, следить, что там у тебя внутри карт? Может, ты сам недоклеил, а на меня валишь!

Врал он вдохновенно, я и без монокля это видел. Но одно дело знать, а другое доказать.

— Недоклеил, значит, — усмехнулся я. И повернулся к медсестре. — Тамара Ивановна, это легко проверить. Если осмотры были вклеены, это будет видно по картам.

Я раскрыл карту и провёл пальцем по листу. По краю ясно виднелась засохшая полоска клея и оборванный уголок бумаги, след того, что бланк здесь был, а потом его выдрали.

— Вот, — показал я. — Кто-то выдернул мои осмотры из карт.

Тамара Ивановна поджала губы, наклонилась, пригляделась. И медленно перевела взгляд на Виталия.

Тот побледнел.

— Восстановить недолго, — продолжил я. — Осмотры продублированы в электронной системе, распечатаю и вклею заново. Полчаса работы. Ничего не потеряно.

— Займись, — сказала медсестра. И, глянув на Виталия ещё раз, ушла к себе.

Я собрал испорченные карты. Виталий топтался рядом.

Я подошёл к нему вплотную.

— Слушай сюда, — негромко произнёс я. — Один раз это случайность. Но клей на страницах и оборванные уголки — это уже не случайность, это твоя работа.

Он открыл было рот, но я не дал ему ничего сказать.

— В этот раз я всё исправлю, — сказал я. — А в следующий раз пойду не к Тамаре Ивановне, а сразу к заведующей. Порча медицинской документации, ты мигом вылетишь с практики.

Виталий молчал.

— Это последнее предупреждение, — коротко закончил я.

Восстановил я всё быстро, распечатал осмотры из системы, вклеил. Полчаса, как и обещал.

Это ведь уже не первая мелкая пакость и явно не последняя. Виталий вцепился в меня, как репей. Но в чём причина? Вот это мне пока и было непонятно. Выяснять я, впрочем, не спешил, дел и без него хватало.

* * *

После практики я отправился в студию. Соскучился по ней за эти два дня.

Вика с порога сунула мне под нос телефон.

— Смотри, что этот Дроздов написал, — вздохнула она. — Опять.

Я взял телефон. Дроздов, тот самый конкурент, написал на своей странице статью с претензией на экспертность. Заголовок гласил «Почему не стоит доверять мастерам, которые рисуют эскизы от руки».

Имени моего он, конечно, не называл. Но отсылки были прозрачнее некуда.

«Некоторые мастера до сих пор не освоили графические планшеты и рисуют карандашом, как в прошлом веке», — писал он. — «Это непрофессионально и говорит о нежелании развиваться». «Клиент рискует получить совсем не то, что ожидал, ведь ручной эскиз невозможно точно перенести на кожу».

Я хмыкнул.

— Ну что, будем отвечать? — Вика смотрела на меня с азартом. — Он же явно тебя имеет в виду!

— Будем, — кивнул я. — Но не так, как он ждёт.

Он, наверное, рассчитывал, что я кинусь строчить гневный ответ, оправдываться, доказывать. Но нет, я задумал кое-что другое.

Я взял альбом, карандаш, сел за стол.

— Снимешь весь процесс? — спросил я у Вики.

Девушка кивнула, настроила свет и включила съёмку.

Я начал рисовать. Под карандашом рождался эскиз, старинный компас с розой ветров, а стрелка его указывала на сердце. Вокруг вился тонкий орнамент, стилизованные волны и ветер.

Линии ложились одна за другой, легко и просто.

Вика сняла всё от первого штриха до последнего. А потом мы выложили пост.

«Нам скрывать нечего. Мы работаем и руками, и душой. Эскиз от руки — это не прошлый век, а живое искусство, которое рождается прямо на бумаге. Не верите? Приходите и убедитесь сами».

Под текстом фотография свежего эскиза и видео, где карандаш за минуты создаёт то, что многие мастера полдня возят стилусом по экрану.

Реакция была мгновенной. Комментарии посыпались один за другим, и почти все в мою поддержку.

— Артём, ты гений, — улыбнулась Вика. — Изящно ты его!

— Ерунда, — отмахнулся я.

По сравнению с другими проблемами Дроздов и Виталик выглядели полными дураками.

* * *

Через час ко мне пришла клиентка. Её звали Надежда. Красивая девушка лет двадцати восьми, с голубыми глазами и рыжими длинными волосами. Она опиралась на трость и прихрамывала при ходьбе.

— Здравствуйте, — поздоровалась она. — Я по записи на татуировку.

— Проходите, присаживайтесь, — кивнул я. — Расскажите о себе.

Надежда чуть помолчала, собираясь с мыслями.

— Год назад я попала в аварию, — начала она. — Потеряла ногу.

Она подняла широкую штанину и продемонстрировала протез. Хромота и трость сразу объяснились.

— Было тяжело, не буду врать, — продолжила Надежда. — Но я выкарабкалась. Я не хочу скрывать протез. И шрамы не прячу. Это часть меня теперь. Но я хочу татуировку, которая напоминала бы мне о том дне. Только не как о трагедии. Как о втором рождении. Понимаете? Я ведь могла погибнуть тогда. А выжила. И теперь у меня есть второй день рождения.

Я слушал её и кивал. Красивая история, о силе воли и о характере.

А потом взялся за образ. Старое дерево с обломанным, обугленным стволом. От этого сломанного ствола шла вверх молодая, сильная ветвь, тянущаяся к солнцу. Дерево, которое переломили, но не сломали.

Я показал эскиз, даже не говоря лишних слов. И Надежда также молча кивнула.

Она попросила сделать татуировку на плече, я перевёл эскиз и надел монокль.

«Начертание активно».

Работал я долго и вдумчиво. Это был не просто рисунок, это была очередная история.

История победы над собой, история одной юной бесстрашной девушки.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: композиция гармонична, линии чистые, символ органично вписан в окружение. Эмоциональная точность высокая: намерение клиента и исполнение мастера совпадают. Итог: зачтено».

«Образ исполнен в двух началах. Мёртвое и живое сведены воедино. Намерение владелицы чисто и твёрдо».

«Присвоено свойство: „Несломленность“. Татуировка укрепляет стойкость владелицы. В час боли и слабости помогает держать спину прямо, не поддаваться отчаянию, нести своё увечье не как клеймо, но как знак пройденного и одолённого».

«Распознано второе начало. Образ несёт не только память об утрате, но и надежду. Живая ветвь из надломленного ствола есть знак возрождения».

«Присвоено особое свойство: „Прорастание“. Татуировка поддерживает владелицу в пору упадка. Дарует силы начать заново, когда кажется, что всё потеряно».

«Прогресс до следующего ранга: 14/50».

Надежда долго рассматривала свою татуировку в зеркале, а потом улыбнулась.

— Спасибо, — только и сказала она.

Но в одно это слово вложила многое. Я обработал татуировку, и она ушла.

* * *

Вечером я объявил общий сбор всей команды, и пригласил Марата и Давида. Каждому я привёз по небольшому сувениру из Казани, а ещё для всех большую коробку чак-чака.

Чак-чак ушёл на ура. Вторую такую же коробку я привёз родителям, и уже знал, что сладость и правда вкусная. Марине я привёз расписной магнитик и коробочку восточных сладостей. Лёхе достался брелок в виде того самого казанского кота и пакет чая. Марату и Давиду тоже по набору чая.

Вике я приберёг подарок побольше, большого мягкого плюшевого казанского кота. Она ахнула и тут же прижала его к себе.

— Он же чудесный! — засмеялась она. — Спасибо, Артём! Я его в студии посажу, на стойку. Будет наш талисман.

— Пусть присматривает за порядком, — согласился я.

Мы уселись пить чай с чак-чаком, и Вика принялась рассказывать про своё первое занятие по пирсингу.

— Ой, это было что-то, — заявила она. — Преподаватель строгий, чуть что сразу замечание. Но интересно же безумно! Я уже на искусственной коже тренируюсь, представляете? Проколола раз двадцать, наверное. Сначала криво, а потом р-раз, и ровно!

— Молодец, — искренне сказал я. — Надеюсь, скоро введём твою услугу в наш салон.

Она улыбнулась и снова обняла своего плюшевого кота.

Мы сидели так часа два, рассказывая каждый что-то своё. Уютные посиделки, я был очень рад, что нашёл что-то своё в этом мире.

* * *

Вечером я уже готовился закрывать салон, когда пришёл солидный мужчина лет сорока, в костюме.

— Прошу прощения, — обратился он ко мне. — А вы можете мне сделать татуировки в виде обручального кольца? Фотографии у меня есть.

Так, необычный заказ…