Такое я наблюдал впервые. Система только что присвоила свойство неживому объекту. Машине.

Она вообще не переставала удивлять меня эти дни.

Я стоял перед машиной, разглядывал ухмыляющегося Шута на чёрном лаке, и никак не мог уложить это в голове. За всё время работы в этом мире я делал десятки татуировок, и начертание всегда ложилось на человека. На живую кожу.

Писал портрет, рисовал эскизы, наброски на бумаге. Сделал два полноценных граффити на стенах. И там никаких свойств присвоено не было.

А тут машина. И всё же свойство появилось.

Дима с Денисом уже отошли к другому концу мастерской, о чём-то переговаривались. На меня никто не смотрел. Что ж, самое время задать вопрос моноклю. Я соблюдал большую осторожность в своих разговорах с моноклем, чтобы никто этого не слышал.

— Почему свойство присвоилось машине? — спросил я. — Я делал портрет Ларисы Петровны, делал граффити на стене. И там ты ничего подобного не делала. И даже говорила мне, что свойство можно присвоить только начертанию на коже.

Ответ пришёл не сразу. Система словно и правда что-то анализировала.

'Анализ завершён. Для присвоения свойства неживому объекту требуется совпадение трёх условий.

Первое. Работа выполнена с использованием артефакта. В работе с аэрографом носитель надевал монокль'.

Так, это правда. Пару раз я действительно надевал его, просто по привычке. Даже не заметил это за собой, пока система не сказала об этом сейчас.

'Второе. Объект имеет владельца с сильным намерением, которое совпадает с образом.

Третье. Работа является завершённой и неделимой композицией, а не фоном или декором.

Портрет Ларисы Петровны: второе условие не выполнено. Владелец не имеет намерения, связанного с образом.

Граффити на стене: третье условие не выполнено. Стена является частью здания, а не самостоятельным объектом.

Машина Соколовского-младшего: все три условия выполнены'.

Я перечитал дважды. Вот значит как.

Владелец, Алексей Соколовский, вложил в идею Шута своё намерение — дерзость, азарт, вызов дороге.

— Но ты напрямую мне говорила, что начертания возможно только на коже, — напомнил я. — И не было никаких условий.

«Этот навык стал доступен благодаря текущему рангу».

Это был любимый ответ моей Системы. Если что-то шло не по её задумке, то она всегда объясняла это текущим рангом. Или он слишком низкий, чтобы что-то узнать. Или уже высокий, и открыты дополнительные возможности.

Что ж, это открытие в любом случае многое меняло. Теперь я знал, что могу наносить начертания не только на кожу. Но условия для этого были весьма строгие. Работа с моноклем, живое намерение владельца, законченная композиция. Три ключа, и все условия должны были быть соблюдены.

Не массовое присвоение свойств всем рисункам подряд. Редкая, почти случайная возможность. И, пожалуй, это к лучшему. Не хватало ещё, чтобы каждая расписанная вывеска начинала творить чудеса.

Я убрал монокль в футляр, и тут за спиной послышались размеренные шаги и постукивание трости.

* * *

В мастерскую вошёл Соколовский-старший.

Его можно было узнать, даже не поворачиваясь. Он был в дорогом костюме, и зашёл вальяжно и неторопливо. Провёл ладонью по машине, рассматривая результат.

За ним стоял Знаев. Как я заметил, Знаев вообще довольно трепетно относился к этому клиенту. Хотя по имеющимся у меня данным Соколовский был всего лишь известным искусствоведом.

Но такие люди как Знаев не стали бы так распинаться перед искусствоведом, это я знал точно.

— Прекрасная работа, Артём Сергеевич, — сказал Соколовский. — Мой сын будет доволен. А вы, я слышал, скоро покидаете Саратов?

Резкий переход сразу к делу. И этот вопрос показывает слишком хорошую осведомлённость Соколовского.

— Ненадолго, — ответил я. — Мне нужно отлучиться в Казань по делам.

— Казань, — повторил он, и глаза его чуть прищурились. — Красивый город. Особенно в это время года. Только будьте осторожны. Там не все рады гостям.

Я молчал, ожидая продолжения. Не сомневался, что Соколовский хочет сказать что-то ещё.

Соколовский оперся обеими руками на трость.

— И ещё, Артём Сергеевич, — добавил он. — Драгоценные вещи лучше не доверять Аристарху Павловичу. Он человек неглупый, но в некоторых вопросах слеп, как котёнок. И его слепота может стоить дорого. Вы должны это понимать как никто другой.

— Что вы имеете в виду? — прямо спросил я.

Он не ответил прямо. Лишь едва заметно улыбнулся.

— Просто наблюдение, — сказал он. — Этот дурак просто гоняется за редкими экземплярами. Вы должны понимать, что не всё должно попасть ему в руки. Хотя мне кажется, вы и так это понимаете.

Он явно знал куда больше, чем говорил. Не зря Соколовский сразу же показался мне непростым человеком. Я не могу его раскусить.

— Что вы… — начал я, но Соколовский уже развернулся.

— Хорошей дороги, Артём Сергеевич, — сказал он.

К нам подошёл Константин Знаев.

— Ну что, как вам автомобиль? — спросил он.

— Ребята заслужили премию за столь качественную и быструю работу, — отозвался Соколовский. — Мне всё нравится, а сын мой вообще в полном восторге. Пойдёмте к вам в кабинет.

Дима и Денис при словах «премия» переглянулись. Им было приятно.

Я же продолжал обдумывать слова Соколовского. Он знал о поездке, знал о Верещагине. Да кто знает, о чём он ещё мог уже знать.

И его слова… Это была смесь угрозы и предупреждения. И всё это мне сильно не нравилось.

Слишком много вопросов. И, как обычно, ни одного ответа.

Что ж, будем решать проблемы по порядку.

* * *

Вечером я собирал вещи для поездки. Снова перебирал вещи, которые достались мне в наследство от прежнего Артёма.

На самом деле я уже практически привык к его странной манере одеваться. Более того, все эти вещи на удивление хорошо подходили Артёму, подчёркивая его индивидуальность.

Но всё равно иногда с иронией думал, как бы отреагировал на эти вещи Игорь Ларин. Футболки с кричащими принтами, черепа, драконы. Джинсы с цепями. Кофта с капюшоном, на спине которой красовался оскаленный волк.

Прежний я, увидев всё это, точно бы решил, что человек этот душевнобольной. Как меняется взгляд на мир, когда попадаешь в другое время.

Я отобрал в поездку джинсы, пару футболок, запасные носки. Затем сложил альбом для набросков, несколько карандашей. Задумался, брать ли тату-машинку. Решил обойтись без неё, это слишком большой объём дополнительных вещей. Картриджи, пигменты, блок питания, расходники. Тащить всё это ради двух дней было неразумно.

Отдельно уложил монокль в футляр. Брошь опустил во внутренний карман. Вот без этого точно никуда. Это не вещи Артёма и не мои прихоти. Это часть меня.

Собрал рюкзак, после чего поужинал и отправился спать.

* * *

Утром пятницы я позавтракал, и отправился на практику. Рюкзак взял сразу с собой, домой я теперь попаду только в воскресенье.

Нина Петровна сегодня была выходная, Виталий тоже куда-то исчез, после истории с мазью он старательно избегал меня. Меня определили в отдел кадров, помогать с бумагами.

Довольно скучная работа для практиканта, но спорить я не стал.

Утро я провёл в компании двух женщин, Галины и Ольги. Мы разбирали старые личные дела, сортировали, подшивали. Работа скучная, но несложная. Я аккуратно раскладывал папки по алфавиту, а женщины негромко переговаривались.

Ольга, женщина лет тридцати пяти, вздохнула.

— Поссорились мы с Серёжей, — тихо сказала она Галине. — Уже неделю не разговариваем. Из-за какой-то ерунды, а вот поди ж ты.

— А что случилось-то? — спросила Галина.

— Да он всё время на работе, — сказала Ольга. — Приходит поздно, усталый весь. Я ему говорю «Ты совсем на меня внимания не обращаешь». А он мне «Я же для вас стараюсь, для тебя и детей». Ну слово за слово. Я и сказала, чтобы вообще не приходил, раз так. Он дверью хлопнул, теперь в гостиной спит. Молчим оба. Наверное, разлюбил.

Я слушал молча, подшивая очередную папку. История эта была мне до боли знакома. Придворные пары, которые годами жили в холодной войне, не умея сказать друг другу двух простых слов. Гордость, обида, усталость, и вот уже между ними возникает стена, которую очень тяжело сломать.

Отложил папку и повернулся к женщинам.

— Позвольте дать совет, Ольга, — сказал я спокойно. — Я, конечно, человек посторонний, и заранее прошу прощения, что услышал ваш разговор. Но мои слова могут вам помочь.

Женщины удивлённо переглянулись. До этого они не особо и обратили на меня внимание. Просто махнули рукой на папки и всё. А тут их явно поразило моё участие в разговоре.

— Говори, — кивнула Ольга.

— Он вас не разлюбил, — сказал я. — Он просто устал. А ваши слова о невнимании он услышал иначе, не «мне тебя не хватает», а «ты недостаточно хорош». И это его ранило, потому что он, судя по всему, старается из последних сил для вашей семьи.

Ольга удивлённо похлопала глазами.

— Попробуйте не требовать внимания, — продолжил я. — А дать ему покой. Просто встретьте вечером, налейте чаю и скажите «Я рада, что ты пришёл. Я скучала». Без упрёков, без «наконец-то». Он, скорее всего, сам всё поймёт. И ответит тем же. Людям порой нужно не выяснение отношений, а знак, что их ждут дома. Дом для любого мужчины должен быть уютной крепостью, а не местом, где осудят и накричат.

Ольга молчала, всё ещё хлопая глазами. Галина же смотрела на меня с явным интересом.

— А ты откуда такое знаешь, Артём? — спросила она. — Тебе-то сколько лет?

— Двадцать восемь, — ответил я. — Просто я много наблюдал за людьми.

Галина хмыкнула, но допытываться не стала.

— Я подумаю, спасибо, — наконец, сказала Ольга.

Я кивнул и вернулся к папкам. Не знаю, прислушается ли она в итоге к моему совету, но промолчать я не мог.

* * *

После практики я отправился на фехтование. Мне нравились тренировки, и я твёрдо решил ходить на них несколько раз в неделю.

Роман сегодня поставил меня в пару с незнакомым фехтовальщиком, жилистым мужчиной лет сорока, быстрым и по-настоящему агрессивным. Он атаковал без пауз, без передышки, пытаясь задавить одной скоростью. Уколы сыпались градом.

Я пропустил пару уколов, прежде чем смог прочитать его слабость. Он жил в одном ритме, атаковал непрерывно. Это было его силой, но также было и его ловушкой.

Чтобы победить, нужно было не защищаться, а сломать его темп.

Я резко сменил стойку. Из глухой защиты перешёл в атаку, шагнул ему навстречу, вместо того чтобы отступить, как он ждал. Два быстрых шага, обманное движение, и чистый укол в плечо.

Противник замер, удивлённо глядя на меня. Он не понял, что произошло.

Роман хлопнул в ладоши.

— Вот! — воскликнул он. — Вот это я и хотел увидеть. Победа за Артёмом.

Мужчина даже не стал пожимать мне руку после тренировки, развернулся и ушёл.

Не все спокойно принимают поражение.

Когда занятие закончилось, Роман снова подошёл ко мне.

— Артём, у меня к тебе предложение, — сказал он. — Через три недели в городе любительский турнир по HEMA. Ничего грандиозного, городской уровень. Но я вижу, как ты дерёшься. Ты нестандартный, непредсказуемый боец, и это твой главный козырь. Хочу заявить тебя от нашего клуба.

Турнир. Сколько ассоциаций с одним этим словом! А в данном случае это была ещё и проверка. Не только фехтовальных навыков, но и меня самого. Умею ли я не прятаться, а выходить и показывать себя.

Тут и думать нечего.

— Я согласен, — сказал я.

— Отлично! — Роман хлопнул меня по плечу. — Тогда со следующей тренировки начнём подготовку.

Я кивнул и отправился в студию.

* * *

В студии у меня сегодня была одна запись на татуировку.

Молодой человек лет двадцати восьми, представился Антоном. Худощавый, с внимательными глазами и обветренными руками. Он широко улыбнулся и пожал мне руку.

— Я повар, — сказал он, усаживаясь напротив меня. — Су-шеф в ресторане на Волжской. Хороший ресторан, известный. Но у меня есть мечта. Через месяц у меня отбор на телевидение. Большое кулинарное шоу, всероссийское. Со всей страны съезжаются повара, а в жюри сидят настоящие звёзды, шефы с именем. Победитель получает деньги на открытие своего ресторана.

— И вы хотите победить, — улыбнулся я.

— Хочу, — торопливо закивал Антон. — Не ради славы, а ради своего ресторана. Я о нём с восемнадцати лет мечтаю. Маленький, уютный, где я сам себе хозяин. Где готовлю то, что люблю, а не то, что велит меню. Три года откладываю каждую копейку, но на такое дело копить можно всю жизнь и не накопить. А это шоу — мой реальный шанс.

Мне нравилась история Антона. Человек знает, чего хочет, и сам к этому идёт.

— Расскажите про себя, — попросил я. — Откуда у вас эта любовь к кухне?

Антон усмехнулся.

— Смешно, но начинал я посудомойщиком, — признался он. — В захудалой столовой, сразу после школы. Ни связей, ни образования, ничего. Мыл тарелки и смотрел, как работают повара. А первый мой шеф, помню, глянул на меня и говорит «У тебя, парень, руки не оттуда растут. Иди тарелки мой, это твой потолок».

— И вы ушли? — спросил я.

— Нет, — он покачал головой. — Остался. Учился в колледже на повара, проходил много курсов, запоминал рецепты. Через год меня взяли помощником повара. Ещё через два года взяли поваром. А теперь я су-шеф в лучшем ресторане на Волжской. А тот шеф, между прочим, до сих пор в той же столовой работает.

Я улыбнулся. В голосе Антона прозвучала гордость за себя.

— А что за ресторан вы хотите открыть? — спросил я. — Каким вы его видите?

— Простым, — без раздумий ответил Антон. — Знаете, сейчас мода на вычурность. Пена, гели, капли соуса пинцетом на тарелку. А я хочу другое. Хочу, чтобы человек зашёл, сел, а ему принесли настоящую еду. Чтобы уходил сытый и довольный, и чтобы обязательно вернулся. Хочу кормить Саратов.

Я взял альбом и задумался. Как можно выразить в эскизе всё то, что сказал Антон?

Огонь.

— Образ я придумал, — сказал я. — Огонь на внутренней стороне предплечья. Но не просто пламя. Это живой огонь очага, языки которого вытягиваются вверх и складываются в очертания горы.

— Горы? — удивлённо переспросил Антон.

— Вершины, — кивнул я. — А наверху крохотная фигура человека. В искрах, что разлетаются от огня, спрятаны крохотные детали, ваши инструменты. Незаметные для чужого глаза, только для вас.

Я рисовал и объяснял каждую деталь. Маленький человек упрямо шёл вверх по её склону.

— Огонь — это ваше ремесло, — объяснил я. — Гора — ваш путь. А тот, кто идёт по склону, это вы.

Я развернул к нему эскиз.

И Антон сразу же кивнул.

— Мне нравится, — сказал он. — Хорошо передаёт то, что я ощущаю.

Я кивнул. Подготовил кожу, перевёл эскиз, надел монокль.

«Начертание активно».

Пока я работал, Антон рассказывал о том, как готовится к шоу. Как придумывает, какие рецепты готовить. Чем всех удивить.

Линии ложились ровно, работу я сделал достаточно быстро, за три часа.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Образ несёт в себе устремление, что закалялось в трудах и не согнулось под ударами судьбы. Мастер сумел придать зримую форму пути — от низа к вершине, от испытания к торжеству. Дорога наверх обрела своё место».

«Распознана природа намерения. Образ создан из веры в честное ремесло и упорство, что преодолевает любые преграды. Мастер вложил в него собственное понимание того, что значит подниматься, не предавая себя».

«Присвоено свойство: „Пламя мастера“. Владелец сохраняет ясность ума, спокойствие и твёрдость руки в минуты сильнейшего напряжения. Чем выше давление, тем собраннее он становится. Образ дарует ему уверенность в себе и напоминает, что всё, чего он достиг, добыто собственным трудом».

«Прогресс до следующего ранга: 13/50».

Антон поднялся, подошёл к зеркалу. Долго рассматривал свою татуировку.

— Спасибо, — сказал он, обернувшись ко мне. — Теперь я точно смогу победить в этом шоу.

— Буду за вас болеть, — кивнул я. — А когда откроете свой ресторан — обязательно к вам приду.

— Замётано, — широко улыбнулся Антон. — Первый столик ваш.

Он расплатился у Марины и ушёл. Хороший клиент, и история в самом деле замечательная.

* * *

Перед отъездом я собрал всех на небольшое собрание.

На выходные студия закрывалась, но работа не должна была останавливаться. Я обвёл взглядом Лёху, Марину, Вику.

— Лёха, — начал я. — Ты продолжаешь тренироваться на латексе. Влад сказал, экзамен у тебя на следующей неделе. Не подведи меня.

— Не подведу, — серьёзно кивнул Лёха.

— Марина, если будут звонки, объясняй, что студия открывается в понедельник, — продолжил раздавать указания я. — Никого не теряем, всех записываем.

— Не переживай, всё будет, — кивнула девушка.

— Вика, ты и сама всё знаешь, — улыбнулся я девушке. — Контент пусть выходит, у вас с Мариной хорошо получается.

Я уже совершенно перестал понимать суть вещей, которыми они занимались. Какие-то постоянные танцы, тренды. Главное, что я в этом не участвовал, а люди шли.

— Всё будет, — отозвалась Вика.

Потом Лёха и Марина разошлись, и я попрощался с Викой наедине.

А в семь вечера к студии подъехал чёрный автомобиль Верещагина.

Аристарх Павлович сидел на заднем сиденье. Я попрощался с командой, закинул рюкзак на плечи и сел рядом с ним.

— К аэропорту, — коротко распорядился он водителю.

Машина плавно тронулась.

* * *

Аэропорт я видел впервые в жизни. Артём наверняка видел, но в памяти ничего об этом не всплыло.

И я был поражён.

Огромные стеклянные стены, за которыми открывалось лётное поле. Табло с бегущими строками, где непрерывно менялись цифры и названия городов. Голос диктора, который объявлял рейсы. Сотни людей с чемоданами.

Я невольно замедлил шаг, разглядывая всё вокруг.

В прошлой жизни путешествие было делом долгим. От столицы до соседней губернии нужно было ехать сутки, а то и двое в карете, с остановками на постоялых дворах. Человек за всю жизнь мог не выбраться дальше родного края.

И магия не слишком-то помогала в этом вопросе.

А здесь люди пересекали страну за несколько часов. Я смотрел на табло, и там были десятки направлений.

Удивительный мир. Он не переставал меня изумлять.

Мы прошли регистрацию. Сотрудница попросила поставить сумку на ленту, и я помедлил мгновение, прежде чем разобрался, как это делать.

Затем мы прошли к зоне посадки.

Оставался последний рубеж, проверка паспортов перед посадкой. Верещагин прошёл первым, и это не заняло больше минуты. Я шагнул следом и подал свой паспорт.

Сотрудница за стойкой взяла его, раскрыла. Что-то посмотрела, и нахмурилась.

— Прошу прощения, — сказала она мне. — Вам придётся подождать в стороне, сейчас я позову старшего смены. Не волнуйтесь, это простая формальность.

А вообще-то звучит как-то, из-за чего можно начинать волноваться.