Ни одного спокойного дня с момента, как я оказался в этом мире. Жизнь при дворе уже казалась мне скудной на события по сравнению с тем, что происходило сейчас.

— Через два дня? — с удивлением переспросил я. — Изначально наша поездка планировалась через две недели. Что произошло?

В трубке повисла долгая пауза.

— Не телефонный разговор, Артём, — наконец сказал Верещагин. — Приезжайте ко мне в особняк, поговорим.

Я глянул на часы. Рабочий день в студии закончен, других дел не было.

— Сейчас приеду, — согласился я.

Повесил трубку, закончил уборку в студии, выключил свет. Вику посадил на такси, провожать её пешком времени не было. А сам отправился к Верещагину.

Особняк Верещагина за эти разы стал уже практически родным. Гостиная, вежливое предложение напитков от дворецкого, мой столь же вежливый отказ.

Затем кабинет Верещагина. Я с удивлением заметил, что его коллекция поредела. Странно, с чего бы это? Но задавать вопросы не спешил.

— Спасибо, что приехали, — сказал Аристарх Павлович. — Ну что ж, давайте сразу перейдём к делу.

— Буду только рад, — кивнул я. — Так что за внезапная спешка?

Верещагин привычным жестом переплёл пальцы, и несколько секунд молчал.

— Хранитель связался со мной сам, — наконец произнёс он. — И сказал, что времени мало. Подробностей он не объяснил. Лишь обронил, что это связано с будущим Цеха. И что он намерен передать кое-что важное. Я думаю, что речь идёт о ещё одном осколке. Который, по нашей договорённости, вы потом отдадите мне.

Я надел монокль ещё возле особняка, чтобы сразу поймать Верещагина на лжи. Сейчас, глядя на него, я видел, что он говорил правду. Нигде не юлил, по крайней мере пока что.

— Он сказал так, — продолжил Верещагин. — «Я стар. Я не могу больше ждать. Если я уйду, не передав Осколки новому носителю, они угаснут. Цепь прервётся. А я хочу, чтобы Цех возродился».

Я задумался. Старик явно затевал не простую передачу вещей из рук в руки. Тут было что-то большее. Он хотел возродить Цех. Тот самый Цех, который давно погиб. Единственным представителем которого остался он.

Такими словами не бросаются ради простого обмена артефактами.

— Аристарх Павлович, — медленно проговорил я. — Вы понимаете, что он, возможно, хочет не просто встретиться и отдать вещь? Послушайте, как он говорит. «Цепь прервётся». «Чтобы Цех возродился». Он ищет не покупателя, а преемников.

Верещагин долго молчал, смотрел куда-то в сторону.

— Это неважно, — сказал он. — Мы с вами договаривались, я даю вам всю эту информацию только в обмен на один из Осколков. И мне неважно, как вы это устроите.

Верещагин и понятия не имеет, что таит в себе этот «осколок». Один из предметов коллекции Цеха. Если их все объединить с моим моноклем…

Аристарх Павлович умён, но в некоторых вопросах слеп, как котёнок. Тут речь идёт о чём-то гораздо большем, чем его коллекция.

Пока он говорил, в памяти всплыл недавний клиент, Вадим. Это был первый клиент, на котором я обнаружил чужое Начертание. И след этого Начертания тоже вёл в Казань. Будет ли на собрании мастер, что нанёс столь странный узор?

— Что ж, раз такова воля самого хранителя, то поедем раньше, — вслух сказал я. — Когда?

Верещагин деловито открыл папку с бумагами.

— Сейчас среда, — сказал он. — Я предлагаю вылететь в пятницу вечером. Самолёт, билеты, всё это я беру на себя. Только ваши данные паспорта нужны. В Казани забронирую нам номера в отеле на две ночи. В субботу утром и состоится наша встреча с хранителем. Успеете подготовиться к поездке?

Я прикинул. Закрыть срочные записи, предупредить Вику и Марину, перенести субботние сеансы, договориться с Лёхой, чтоб приглядел за студией. Ничего, справлюсь.

— Успею, — ответил я. — По рукам, Аристарх Павлович.

— По рукам, — он пожал мне руку. — В пятницу пришлю за вами машину к аэропорту.

К аэропорту… Только сейчас я понял, что это будет мой первый полёт на самолёте. Разумеется, я уже выяснил про это чудо этого мира. Большие крылатые машины, которые летали по воздуху.

Но не думал, что мне самому придётся полетать на одной из них. Забавно.

Я вышел из особняка, вызвал себе такси и поехал домой.

* * *

Время было восемь вечера, и я уже подумал, что сегодня выдался на редкость свободный вечер. Потянулся к телефону, чтобы пригласить на вечернюю прогулку Вику, и тут он сам зазвонил в моих руках.

Только звонила не дама моего сердца, а Лариса Петровна. На этот раз без паники в голосе, абсолютно спокойная.

— Артём, здравствуй, дорогой! — затараторила она. — Как ты?

— Добрый вечер, Лариса Петровна, — отозвался я. — У меня всё хорошо. Как вы?

— У меня всё чудесно, — весело ответила женщина. — Мы с Кирой обживаемся вместе, она мне с домом помогает, такая умница. Знаешь, никогда детей не было, но теперь даже пожалела. Здорово, когда кто-то есть рядом.

— Рад слышать, — искренне ответил я.

— Но я тебе вообще-то по делу звоню, — продолжила она. — Рассказала я о тебе своей близкой подруге. Она тоже захотела портрет. Не обнажённый, не пугайся. Но хочет, чтобы непременно ты её написал. Возьмёшься?

Обнажённый портрет — это была прихоть только Ларисы Петровны. С весьма легко читаемым подтекстом, которому не суждено было сбыться.

— Возьмусь, — сказал я. — Диктуйте адрес, заеду сегодня вечером, познакомимся.

Подруга Ларисы Петровны жила в квартире, а не в доме. Но и квартира была явно не из дешёвых вариантов. В центре Саратова, с высокими потолками и огромными окнами. На стенах почему-то висели старые афиши театра.

Хозяйка встретила меня в элегантном домашнем платье, которое сидело на ней безупречно.

— Добрый вечер, — чуть склонила она голову. — Меня зовут Маргарита Семёновна.

— Артём Краснов, — представился я.

Женщина скользнула взглядом по моим татуировкам. С явным любопытством, но без капли осуждения.

— Пройдёмте на кухню, — предложила она.

Кухня была небольшой, но очень уютной. Маргарита Семёновна ловко заварила две чашки чая, и присела напротив меня.

— Я бывшая балерина, — сказала она. — Танцевала в Саратовском Академическом театре оперы и балета. У балерин быстро наступает старость, и их списывают.

Она помолчала.

— Лариса говорила, что вы необычный художник, — Маргарита Семёновна чуть склонила голову набок. — И что портрет у вас получается такой, какого больше нигде не закажешь. Поэтому и я решила к вам обратиться. Я хочу портрет старой балерины, у которой была бурная молодость. Которая блистала в театре, отбивалась от поклонников и получала кучу цветов.

В её словах не было сожаления, но была тоска. Она скучала по тем временам, и это было понятно. Я попросил разрешение посмотреть гостиную, и мы переместились туда.

Большое окно выглядело весьма необычно. Если поставить к нему кресло, а вот эту тумбочку убрать…

— Предлагаю вот это кресло поставить ближе к окну, — сказал я. — Естественный свет ляжет вдоль фигуры, подчеркнёт линии вашей фигуры, осанки. Как вы сами себя видите на будущем портрете?

Маргарита Семёновна задумалась, отошла к окну, провела пальцем по подоконнику.

— Знаете, — медленно произнесла она. — Я не хочу, чтобы вы изображали меня моложе, чем я есть. Или красивее, чем я есть. Мне это всё не надо. Но я хочу, чтобы в портрете было видно, эта женщина жила полной жизнью. Она любила, страдала, танцевала до боли в ногах. Пусть будут морщины, но благородные. Пусть усталость, но светлая. Понимаете меня?

— Понимаю, — ответил я.

Передо мной сидел зрелый человек, который не боялся своих лет. Который скучал по утраченной молодости, но понимал, что её уже не вернуть.

Очень интересная особа.

— Сделаем так, — сказал я, доставая альбом и карандаш. — Сегодня я набросаю общую композицию, поймаю позу и свет. А сами сеансы назначим отдельно, их будет несколько. Мне надо будет закупить материалы, и будем рисовать.

Пока я делал быстрый карандашный набросок, Маргарита Семёновна негромко рассказывала о театре, о былых гастролях, о том, как однажды танцевала с температурой под сорок и никто в зале ничего не заметил.

Она была из тех, кто жил своим театром. Это была её страсть, её смысл.

— А этот медальон вы тоже хотите на портрете? — спросил я, заметив на её шее тонкую цепочку с амулетом.

— Хочу, — она коснулась его рукой. — Один человек подарил мне его. Сказал, что будет ждать меня столько, сколько потребуется. Но не дождался… Погиб в автокатастрофе. Часто думаю, что если бы я тогда сказала да, его жизнь сложилась бы по-другому.

Я кивнул, и ничего не ответил. Слова здесь были бы лишними.

Мы обсудили материалы, оплату, время сеансов. Начать решили уже на следующей неделе, я предупредил, что на выходных должен буду отъехать в другой город.

Затем я попрощался, и наконец, отправился домой.

* * *

Утро четверга снова застало меня в поликлинике. На практику меня снова отправили в перевязочную, на радость высокомерному Виталию.

— О, татуировщик пришёл, — бросил он вместо приветствия. — Слушай, так я ещё выяснил, что ты заочник. Вообще не представляю, чему тебя могли научить заочно. Ты хоть знаешь, что такое СЛР?

— Знаю, — пожал я плечами. — А ты?

От этого короткого ответа он почему-то ужасно растерялся, и ничего не ответил. Мы погрузились в работу.

Нина Петровна сегодня была занята, у неё накопились срочные бумаги по отчётности.

— Ребята, я на пару минут отойду, журнал доделаю, — сказала она. — Артём, тут пациент сидит на перевязку, займись, ты справишься. Виталий, помоги, если что.

Едва она вышла, Виталий оживился.

— Ну давай, покажи, как ты умеешь сам с пациентами справляться, — хмыкнул он. — Поди твой предел — это картинки другим людям колоть, да?

Я ничего не ответил. Позвал мужчину и принялся за перевязку. Снял старую повязку, аккуратно обработал рану.

Виталий не делал ровным счётом ничего. Только под ногами мешался.

Едва я закончил перевязку, как он подскочил и взял в руки бинт. В этот момент в кабинет вернулась Нина Петровна.

— Вот, готово, — гордо сообщил Виталий.

— Отличная работа, — улыбнулась медсестра. — Так, мужчина, можете идти, ваши данные я уже записала.

Тот вышел из кабинета, а Виталий бросил на меня торжествующий взгляд. Я не стал говорить перевязочной медсестре, что перевязку, собственно, сделал сам. Это звучало бы глупо и нелепо. Но на Виталия бросил ответный короткий взгляд.

В прежней жизни при дворе таким взглядом ставили на место зарвавшихся юнцов, и иные после него теряли всякую охоту дерзить. Виталий поспешно отвёл глаза.

Странно, с чего он вообще так на меня ополчился? И при этом все его выпады выглядят ужасно детскими. Что ж, опускаться до его уровня я не собирался, но себя в обиду точно не дам.

* * *

После практики я поехал в студию. Там меня ждал новый клиент, улыбающийся Михаил лет тридцати пяти.

— Добрый день, — поздоровался я с клиентом. — Вы на татуировку?

— Всё верно, — широко улыбнулся он. — Я сегодня защитил диссертацию! Пять лет работы, и вот — наконец-то! Хочу это отметить вот таким необычным способом. Только мне не нужны даты и надписи, это банальщина. Что-то другое…

Я усадил его, предложил воды, дал перевести дух.

— Расскажите о себе, — попросил я. — Точнее о вашей работе. Чтобы я понял, что вам близко.

— Я астрофизик, — пояснил Михаил. — Звёзды, чёрные дыры, космические тела. Это всё моя страсть. Я обожаю свою работу.

Говорил он так, как иные говорят о любимой женщине, с придыханием, с горящими глазами.

— В детстве отец притащил домой старый телескоп, — сказал Михаил. — И я как глянул на Луну, так и пропал. Никто меня особо не поддерживал, говорили что это всё несерьёзно, этим на хлеб не заработать. А я всё равно решил заниматься этим, и ещё ни разу не пожалел.

Это была история счастья. История человека, который нашёл своё призвание и не свернул со своего пути.

— Есть идея, — сказал я. — Сделаем татуировку в виде небольшого компаса, стилизованного под старинный астрономический прибор. Стрелка этого компаса будет указывать не на север, а на полярную звезду. Это ваш путь.

Михаил подался вперёд, слушая.

— И добавим созвездие, — продолжил я. — Ваше любимое. Пусть будет личным знаком этого дня.

— Орион, — тут же ответил он. — В ночь перед защитой я не спал, вышел на балкон, и там был Орион.

Эскиз ему понравился сразу же. Я подготовил кожу, надел монокль, взял машинку и принялся за работу. Компас на внутренней стороне предплечья.

«Начертание активно».

Михаил всё говорил о галактиках, о горизонте событий, о том, как однажды понял, что Вселенная огромна, а человек в ней мал, и от этого почему-то не страшно, а радостно. Я слушал и работал, и в каждую линию вкладывал этот его свет.

Через три часа работа была готова.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Образ исполнен в единстве пути и цели. Стрелка, указующая на звезду, есть символ устремления, не знающего сомнений. Намерение владельца чисто и полно радости».

«Распознана природа намерения. Образ создан не из тщеславия, но из любви к познанию. Человек, нашедший своё призвание, несёт свет и тем, кто рядом».

«Присвоено свойство: „Зов знания“. Владелец сохраняет жажду познания и способность удивляться миру. В трудные минуты татуировка напоминает ему, ради чего он начал свой путь, и возвращает вдохновение».

«Дополнительное свойство: „Верное направление“. Владелец интуитивно чувствует, какой выбор приближает его к цели, а какой уводит в сторону».

«Прогресс до следующего ранга: 10/50».

Михаил подошёл к зеркалу, долго рассматривал свою татуировку.

— Это прекрасная работа, — улыбнулся он. — Спасибо!

Разумеется, так просто его не отпустили. Его ждала фотосессия от Вики и Марины. Потом он расплатился и ушёл.

Здорово иногда слушать в студии по-настоящему хорошие истории.

* * *

Следующим по записи был Антон, тот самый парень, что пару дней назад скандалил из-за волка. Которого ему сделали ещё в студии Дорохова.

Сегодня он был уже спокойным, пришёл по записи.

— Ну что, спасёшь моего волка? — спросил он, закатывая рукав. — А то жуть какая-то!

Я уже подготовил ему эскиз, поэтому раскрыл альбом.

— Спасём, — ответил я. — Только волк будет другой.

Я показал ему набросок. Стилизованный, графичный зверь, смесь старинной гравюры и нордического орнамента. Но если прежний волк Антона скалился, готовый порвать любого, то мой сидел спокойно.

— Странный какой-то, — нахмурился Антон. — Не злой. Я-то думал, волк должен быть свирепым.

— А вот тут самое интересное, — сказал я. — Видишь эти знаки в шерсти? Это руны. И одна из них особенная. Руна Ингуз, руна бога Фрейра.

— Какого бога? — непонимающе переспросил он.

— Скандинавского. — Я указал кончиком карандаша на ромбовидный символ, вплетённый в шерсть на груди зверя. — Фрейр — бог солнца, бог богатства, плодородия и мужской силы. Но есть в нём один важный нюанс. Он бог мира.

Антон слушал, наморщив лоб.

— Знаешь, что он однажды сделал? — продолжил я. — Отдал свой меч. Свой непобедимый меч, который сам разил врагов, отдал другому за помощь в сватовстве. И из-за этого позже погиб в последней битве, в Рагнарёк. Понимаешь? Самый солнечный из богов выбрал любовь и мир вместо оружия.

— И при чём тут я? — спросил Антон.

— При том, — я посмотрел на него прямо. — Твой первый волк был злой, потому что ты сам тогда был злой. А злость не от силы, а от того, что внутри что-то не на месте. Я предлагаю набить тебе не свирепого зверя, а мудрого. Миролюбивого, но сильного. Такого, которому не нужно скалиться, чтобы его уважали.

Антон долго разглядывал эскиз.

— Это куда лучше, чем было, — наконец признал он. — Бей.

Я надел монокль и принялся за работу, перекрывая бледные разводы новыми, плотными линиями.

«Начертание активно».

«Внимание, идёт перекрытие старой татуировки. Свойство у старой татуировки отсутствует».

Ещё бы, очень удивился, если бы Дорохов ещё и со свойствами татуировки делал.

В разгар сеанса Вика, как обычно, снимала процесс для соцсетей, наклонившись с телефоном. Я заметил, как взгляд Антона задержался на ней чуть дольше, чем следовало.

— А вы тоже здесь работаете? — спросил он у неё.

— СММ-специалист и будущий пирсер, — улыбнулась Вика, не отрываясь от съёмки. — Всё в одном флаконе.

Антон улыбнулся в ответ, и взгляд его стал заметно заинтересованнее, чем того требовала простая вежливость.

Я не сказал ни слова. Но когда мне понадобилась салфетка, я поднялся, подошёл к Вике и спокойно положил руку ей на плечо, потянувшись за салфетницей рядом. Жест был лёгкий, но красноречивый.

Вика, кажется, ничего не заметила. А вот Антон заметил. И отвёл глаза, прочитав мой скрытый посыл.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Образ исполнен в редком единстве силы и кротости. Зверь, перекрывший прежнего, есть знак человека, чья ярость переплавлена в созидание. Руна Ингуз признана и принята».

«Распознана природа замысла. Агрессия владельца более не обращается вовне разрушением, но обращается внутрь созиданием. Так гнев становится делом, а раздор — ладом».

«Присвоено свойство: „Солнце Фрейра“. Владелец обретает миролюбие, не знающее слабости. Прежняя задиристость его обращается в деятельную силу: он становится крепче в делах и достатке, притягивает к себе верную любовь и тепло. Там, где он, утихают чужие распри, ибо одним своим присутствием он внушает уважение и гасит вражду».

«Прогресс до следующего ранга: 11/50».

Антон расплатился, и выглядел он очень довольным.

— Спасибо, мастер, — сказал он у дверей. — И… извини за тот раз ещё раз.

— Всё в порядке, — кивнул я. — Удачи тебе, Антон. Большой удачи.

Мне почему-то казалось, что теперь её у него будет в достатке.

Он развернулся и вышел из студии.

* * *

Клиентов на сегодня больше не было, и я решил заглянуть к Марату. Проведать соседа, посмотреть, как он обжился на новом месте.

Марат выглядел довольно-таки бодрым и весёлым.

— Артём, заходи! — замахал он рукой. — Знакомься! Это Давид, мой ученик. Я ведь тоже решил, пора растить смену. Как ты с Лёхой. Чем я хуже? Мне тоже помощники нужны, сам я не справляюсь!

Давид оказался парнем лет двадцати двух, с копной курчавых волос и улыбкой до ушей.

— О, тот самый Артём! — воскликнул он. — Марат про вас столько рассказывал, что я уже заочно вас уважаю! Слушайте, а можно я как-нибудь к вам зайду? Я татуировки обожаю, прям мечтаю, но у меня пока ни одной. Вот наберусь смелости и приду, честное слово!

— Приходи, — улыбнулся я. — С радостью тебе её сделаю.

В этот момент в коридор между нашими заведениями вышел Лёха. Увидев меня, он тоже зашёл в барбершоп.

— У тебя новенький, Марат? — хмыкнул он.

Давид мгновенно развернулся к нему.

— О, а ты и есть тот ученик Артёма Сергеевича? — прищурился он. — Слышал, тебя даже до людей ещё не допустили. А мне уже позволили сегодня стрижку сделать. А ведь стрижка — работа моментальная, не то что твоя татуировка. Ошибся и всё, клиент лысый ходит!

— Зато ошибся в татуировке — и это на всю жизнь, — тут же парировал Лёха. — Так что у нас ответственность повыше будет!

— Артём Сергеевич вряд ли ошибается, а вот у тебя все шансы, — заявил Давид.

— Это с чего же? — взвился Лёха. — Сам тут первый день, а ещё на меня бочку катишь!

Спор разгорался с нешуточной силой.

— Так, прекратите, — строго сказал я. — Вам работать в соседних кабинетах, так что никаких скандалов. И у того, и у другого важная и интересная профессия. Уважайте друг друга, а не баталии устраивайте!

Под моим строгим контролем они пожали друг другу руки, и Лёха ушёл к себе.

Да уж, чувствую, с этой парочкой ещё тоже придётся намучаться.

Я тоже попрощался с Маратом и Давидом, и отправился назад в свою студию.

* * *

Вечером мы уже готовили студию к закрытию. Я намеревался пойти после прогуляться с Викой.

Аккуратно убрал рабочее место, а затем решил протереть монокль. Тщательно сделав это, я надел его. И Система тут же написала мне новое сообщение.

«Внимание. Доступен особый квест. Условия: обнаружить другого носителя артефакта до конца текущей недели. Награда: информация о прошлом владельце монокля. Штраф за отказ или провал: блокировка одной из функций артефакта на срок до тридцати дней».

Интересно…