Снова и снова память возвращает меня к тому прекрасному времени середины пятидесятых годов, когда все в нашем обществе будто сдвинулось с места, когда снизу учительство требовало реформы народного образования, когда талантливые педагогические подвижники объединялись в новаторские школы. Именно такой была знаменитая кособоковская школа, которую впервые в 1956 году мне удалось посетить. Помню, я тогда впервые познакомился в этой школе с учителем рисования Михаилом Ивановичем Анохиным. Михаил Иванович был человеком с причудами: огромного роста, вроде бы флегматик, а зайдет в класс — все ходуном ходит. Однажды в присутствии Кособокова на уроке как влепит в стенку губку, обмоченную в краску, — оказывается такой опыт проделывал не то Боттичелли, не то Леонардо, и к детям: «А ну глянем, что изобразилось «на пейзаже»!» Кособоков попытался было после урока заметить: «Надо бы поосторожнее…» Эх, как взвился тогда Анохин: «Мы все равно стенки перекрасим, надо, чтобы кабинет живописи дышал искусством, детством, творчеством!» И Кособоков потом хохотал: «Этот чудак как зафугасит в стенку кусок мокрого поролона, детишки обомлели, я задрожал от страха: думаю, труба дело, сошел мой «чайник» с ума! А он — не тут-то было, через две минуты подзывает ребятишек к цветовому пятну и давай вместе с ними искать переходы да цветовые оттенки, завел ребятишек до такой степени, что они два часа работали каждый над своим шедевром — а их тысячи теперь, за две недели тысяча гениальных рисунков, — вот что такое, товарищи, разбудить детскую творческую энергию!»
Анохин привел с собой Виталия Львовича Рогова, злого, резкого маленького человека с острой бороденкой, а в классе на своих синтетических уроках истории искусства Рогов тоже напрочь менялся, другой лик приобретал: черные глаза его пылали, руки метались, щеки горели, и бородка придавала лицу мужественность и мудрость — ни дать ни взять Сократ. А как только кончались уроки, Рогов снова обретал прежнюю маску, язвил, смеялся над всеми, в том числе и над Кособоковым. Рогов написал обобщающий труд, где анализировал опыты Роберта Оуэна, Шацкого и Макаренко, и приложение к нему — сатирический трактат «Паразитарий»; в этих работах он изложил свою систему воспитания гармонического человека.
Рогов имел несчастье родиться в Бутырской тюрьме. Впрочем, он этим гордился. Рассказывал нам о некоем Михаиле Петровиче Якуновиче, который первым из мужчин-заключенных поздравил юного гражданина-пленника с днем рождения. Рогов был знаком со многими страдальцами, отбывавшими сроки в разных местах, собирал материалы об этом периоде, чтобы написать большую историческую работу, любил Солженицына, рассказывал детям о замечательных произведениях русского писателя, выделяя особенно «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор». Тогда, в шестидесятые годы, Кособоков в Рогове души не чаял. Рогов умел привлечь на свою сторону самых разных талантливых людей. Здесь надо сказать о чрезвычайно сложной проблеме, обсуждение которой разделило меня и Кособокова, и Рогов оказался на моей стороне. Речь шла о народности воспитания.
Кособоков говорил:
— Во-первых, устарела терминология. Какая еще народность?! Во-вторых, неужели вы, господа идеалисты, думаете, что народ хоть когда-нибудь что-то решал?!
Убеждение в том, что народ все же — быдло, рабочий скот, управляемые бессловесные, иногда бунтующие животные, было у Кособокова каким-то особенным. Он любил детей из народа, жалел их, потому что сам хлебнул вместе с народом немало горя. Он любил простых людей, честных и искренних, любил с ними порыбачить, отвести душу, побывать в гостях, вообще любил деревню как место наслаждения или отдохновения, а не духовного обновления. Он говорил:
— Не путайте праведных с грешными. Народ — это природа. А культура — это интеллигенция, которая никогда не была народом, которая всегда противостояла народу.
— Какая чепуха! — кричал Рогов. — Только народ, и именно простой народ и является хранителем высших нравственных ценностей. Что касается интеллигенции, то она только лишь паразитирует на этих ценностях, она ценности сжирает, перемалывает в суррогаты, в пыль, в труху, превращает в эрзацы, торгует ими.
У меня по этому поводу возник спор с Кособоковым, когда я привел к нему моего талантливого единомышленника Александра Ивановича Майбутнева, учителя рисования сельской школы на Украине.
Вот уж кто был полным антиподом Кособокову, так это мой Александр Иванович, мой Сашко, абсолютно человек из народа, лукавый и мудрый, талантливый и цельный.
— Откуда ты выкопал такое чудище? — смеялся потом Кособоков. — Его же отмывать надо целый месяц, У него под ногтями прошлогодняя грязь. Мацеста натуральная…
— Это не грязь. Это краски. Он художник. И живописец, и керамист, и пластикой по дереву работает…
— Ну да, пилит, колет, вышивает, двух слов не свяжет, нет уж, подальше от такой беспросветности…
Я заволновался:
— В нем истинная мудрость, в нем великая душа, и он еще о себе даст знать…
Рогов меня поддержал. Он вцепился в Александра Ивановича, умолял его переходить в кособоковскую школу, но тот махнул рукой, да и как переходить в кособоковскую школу, когда он сразу почуял в Кособокове абсолютного врага.
— Твой Кособоков, — сказал он мне грустно, — может, и талант, только он плохой человек.
— А Рогов?
— Ну что ты! Рогов — это настоящий педагог. Только он долго не будет ладить с Кособоковым.
— А Качурин? — спросил я его об учителе труда, который приехал тогда в кособоковскую школу.
— Качурин, этот сработается. Этот помягче.
Рогов привязался к Виктору Петровичу Качурину, учителю-самородку, который умел делать все: шить, паять, строгать, слесарничать, варить, лудить. Вдвоем разрабатывали систему преодоления потребительства и иждивенчества.
Среди четверки лучших учителей в школе Кособокова особо выделялся Александр Егорович Святко, теоретик обучения. Святко внешностью напоминает тяжелоатлета с картины Пикассо «Девочка на шаре»: такая же короткая стрижка, плотно сжатые губы, квадратный подбородок и кажущееся спокойствие. Святко создавал новое обучение, которое назвал парно-коллективными занятиями, или, в шутку, «парнокопытным методом».
О методе этом, кстати, в шестидесятые годы был написан писателем Тендряковым роман «За бегущим днем», в котором метод назывался «оргдиалогом». Суть этого метода в том, что все ученики ставились в необходимость работать в паре, в группе и в коллективе: в классе во время занятий стоял невероятный шум, что всегда настораживало инспекторов: как же, беспорядок! Святко превыше всего ставил в науке честность, и потому всегда подчеркивал, что новую систему обучения изобрел не он, а его учитель Александр Григорьевич Сивин и назвал ее талгенизмом — от слова «талант» и «гений». Я когда-то написал в газете о Сивине и тут же получил несколько писем от его учеников, которые рассказывали просто чудеса о Сивине. Сивин сажал детей не лицом к учителю, а лицом друг к другу, чтобы дети могли вести диалог: спорить и задавать вопросы, обмениваться мнениями и взаимно обучать друг друга. На таких занятиях, конечно, всегда шумно, поскольку ученики входят в азарт, повышают голос, жестикулируют и прочее, что и пугало проверяющих: беспорядок. А Сивин отвечал на это замечание философски: «А что такое беспорядок, как не особым образом организованный порядок?..»
Признаюсь, я многому научился и у Кособокова, и у его знаменитой четверки, я позаимствовал и общие и частные их методики и на этой основе выстроил нечто свое, где главным звеном было справедливое устройство педагогического и детского коллектива. Вот вечная загадка школы: как объединить педагогические таланты под одной крышей, под одним началом. Здесь никакие аналоги не подходят: ни идея полководца или режиссера, ни идея управляющего-технократа, ни идея супермена. Здесь речь идет о таком демократическом устройстве, в котором каждый педагог шел бы по линии развития своей индивидуальности, шел не в ущерб другим, напротив — обогащал бы и себя, и коллег, и сам метод общения.
Но какая же это нелегкая задача! Клянусь, но я и двух часов не мог вынести каждого из этой четверки. Они были хороши на расстоянии. Они были великолепны в работе с детьми. Они были гениальны, когда с трибуны рассказывали о своем методе. Но в личном общении — избави бог! Они не слышали других. Они слышали только себя. Стоило хоть в чем-то им возразить, как на вас обрушивались бури гнева. А Кособоков вбирал в себя все их громы, и молнии, и бушующие волны, и метели, и в его присутствии стихали шумные голоса единомышленников.
Так вот, возвращаясь к вопросу о предательстве, к тому фельетону о школе Кособокова, надо еще раз оговориться: четверка славила на все лады своего «командора»: гениальный организатор, единственный в своем роде хозяйственник, дети его любят — где еще сыскать такого! Но этого всего почему-то корреспондент не написал, этак вскользь сказал пару слов о достоинствах экспериментатора, а в основном нажим сделал на беспринципность Кособокова, на нарушения, которые действительно были в жизни школы. И четверка на этот счет сделала несколько заявлений: контингент детей сложный, сто человек с приводами, вот и срывался иной раз директор, бывает, и стукнет, а что касается нарушения этических норм в обращении с чужими методиками — тут, чего греха таить, повинен Кособоков, да с кем не бывает! Четверка жаждала абсолютной чистоты во всем. «А где ее возьмешь в наше время?» — вопрошал Кособоков, именно такие слова и были приведены в статье. Одним словом, именно эта четверка как бы нехотя, а может быть, даже из самых чистых побуждений дала корреспонденту необходимый материал, чтобы правильно повлиять на «командора», чтобы его талант очистился от скверны.
Результат же вышел совсем другой: школу стали ревизовать бесконечные комиссии, и вскоре Кособоков вынужден был уйти служить в Научное Ведомство, где его ждали новые испытания, новые муки и новые просчеты.