И смерть накладывает особые вериги на людей: этого нельзя, того нельзя. Все в соответствии с ритуалом, в соответствии с раскладами человеческих отношений. Я приехал на похороны, чтобы сказать несколько добрых слов в память о Кособокове. Мне не дали слова. Мне сказали:

— Мы тут посоветовались и решили: нецелесообразно вам выступать. Нас неправильно поймут.　

Опять эта магическая, ничего не значащая формула. Кто неправильно поймет? Кособоков? Родственники? Сотрудники? Кто? А потом, когда один за другим стали выступать бывшие противники Кособокова, я понял, что смерть Эдварда тоже своего рода трамплин для прыжков, для утверждения своих позиций. Смерть выстраивала новые нюансы в расстановке сил тех, кто еще не умер. Не собирается умирать. Первым держал речь главный противник Эдварда Ларионов. Нет, он не напомнил о том, что связывало долгие годы двух педагогов, его, Ларионова, и Кособокова, но его речь достаточно ясно подтверждала тот факт, что благодаря ему, Ларионову, и таким, как он, Кособоков вышел на те рубежи, которые всегда были значимы, существенны. Каждое слово было продумано, ничего лишнего, никаких векселей даже мертвому, никакой щедрости, да, когда-то был директором школы, практик, ездил за границу и успешно справлялся с заданиями, разрабатывал частные проблемы и, надо сказать, добросовестно разрабатывал. Ларионов держался уверенно, только когда он говорил последние слова: «Прощай, наш дорогой друг» — и так далее, в голосе что-то дрогнуло, но только чуть-чуть, как и положено в таких случаях.　

Григорьев сказал, что Кособоков был человеком большой дисциплины. Он, если надо, умел наступать на горло собственной песне. Он умел подавлять ненужные увлечения и делал только то, что отвечало запросам государства, школы. После выступил Рискунов. Ох, как же весомо и важно он раскрывал хрестоматийный образ покойника, который, будучи живым, отличался невероятной исполнительностью, дисциплиной и выдержкой.　

Слушая этот ладный хор выступающих, я понял: они так дружно взялись за дело, чтобы не просочилась тут толика каких-либо обвинительных начал: самое главное похоронил в себе Кособоков, не развернулся, не стал по-настоящему государственным человеком! Я гляжу на выступающих: они считают себя государственными мужами. А ведь враги. Скрытые, демагогические враги государства. И никто никогда не посмеет им сказать об этом. И я не посмею. Тут же сгрудятся. Чацким объявят. Милицию вызовут. Сто коробов наплетут, нашепчут: «Не наш человек. Взаперти держать положено таких».　

Я думаю: истинный Кособоков, тот, который мог бы принести великую пользу отечеству, был похоронен много лет назад. Они, эти государственные мужи, приложили немало усилий, чтобы ускорить преждевременную кончину, закопать раз и навсегда его останки. Кособоков мог бы обрушиться на этих государственных мужей. Они и чуяли это. Так и норовили прощупать камень за его пазухой. Носил Кособоков камушек. Долго носил, а потом зашвырнул его, чтобы не было и соблазнов разных. И какая же несправедливость! Смерть, говорят, всегда или чаще всего несвоевременна, но здесь чересчур, это, все говорили в толпе: ничего не успел Эдвард. Разве что предать себя…