Сразу после выхода из больницы я уехал к Александру Ивановичу. Я его не узнал. Кто-то из односельчан бросил в его сторону: «У нас теперь свой основоположник». У Александра Ивановича густая огромная борода: точь-в-точь, как у Маркса. И у меня ощущение — будто произошла перемена. Сошла благость с лица моего друга. Показался мне поначалу даже каким-то суетливо-жестковатым. Помню, проходил мимо нас его сосед Кондратий, приветливый, улыбка радушия на лице. Я и сказал, когда он ушел:
— Учись у народа. Этот Кондратий — сама доброта. Верующий?
— Бандюга! Пополам перережет и не дрогнет. Однажды зашел к нему, а он щипцами откусывает у крысы ногти. «Что ты, злодей, делаешь?» — говорю. А он: «Вот и зубы удалю — и хай бигает. А то усю дверку пошкарабала…»
— «Идиотизм крестьянской жизни»…
— Вот именно. И дети у него такие жестокие, и внуки… А на лице улыбка, как солнце…
— Ты считаешь, что жестокость по наследству передается?
— Убежден. Революция, между прочим, выпустила на волю и энергию зла. Мы с детьми изучаем историю села. Был здесь помещик Бантыш-Каменский, известный историк: писатель Данилевский у него жил во флигеле. Этот Бантыш, либерал, заседал в Думе. Его сын был первым председателем нашего сельского Совета. А потом отец с сыном оказались в ЧК. Им вырезали на плечах погоны, срезали кожу с рук и ног и бросили в известковую яму… Я вот думаю: надо ли детям рассказывать о такого рода жестокостях?
— Ну и как ты считаешь?
— Еще не знаю. Мы сейчас с детьми ведем интересное исследование: «Лица истории». Вот сравни эти фотографии: крестьяне до революции и после.
Я взглянул на дореволюционные снимки: сколько достоинства у мужчин и женщин, какая основательность и уверенность в себе. Вот муж и жена: он в костюме, с окладистой бородой, плечи широкие; она — вся ввысь тянется, тонкая талия, ладная, а нежности сколько!
— Да это дворяне, а не крестьяне, — говорю я.
— Представь себе, это бедняки. По достатку и середняками не стали. А вот посмотри на эти лица. — И он показывает мне фотографии 30-х годов: изможденные, хмурые женщины. Все уродливо: одежда, поза, прически. Ворох фотографий дает одну и ту же информацию. Даже курортные предвоенные фотографии не лучше: столько угрюмости и страдания, будто они не на отдыхе.
Исчез праведный, могучий, добрый дух народа. И дети должны знать об этом, — говорит Александр Иванович. — Они должны искать с нами утраченные ценности.
…Мы размышляем с ним: вернуть в школу утраченные ценности без семьи, без самого народа невозможно. И потребность такого возврата сидит в людских душах. В этом мы уже убедились, когда создавали музей народного быта. Можно сказать, что создан этот прекрасный музей на средства селян. Их силами. Они несут в музей то, что особенно дорого им: свадебные наряды бабушек и дедушек, расшитые рушники прошлого века, покрывала, необыкновенной красоты скрыни (сундуки), прялки и ковры, посуду и различные украшения. Возникла мысль создать живой музей — построить настоящую хату, воссоздать интерьер двора и дома, чтобы в этой хате можно было с детьми прожить, скажем, один день жизнью своих предков. Но где взять хату? И вот нашлась одна женщина — Беличенко Раиса. Подарила свою избу школе. Александр Иванович улыбается:
— Пришла эта Раиса и сказала: «Возьмите мою хату бесплатно. Тильки людям скажить, шо я вам ее продала, а то скажуть, яка дура, шо бесплатно взяла и отдала…»
Я смеюсь и спрашиваю у нее: «А за сколько сказать, купили у тебя хату?» А она совсем серьезно: «За триста или четыреста». А я снова рассмеялся и говорю: «Не пойдет. Скажу — за девятьсот, чтобы уси думали, яка ты умна жинка…»
Я слушал, как Александр Иванович рассказывает экскурсантам, которые приезжают в Новый Свет из разных мест Донбасса, Украины, других республик:
— Мы исходим из того, чтобы ребенок в рисунке изображал то, что пережил, что тронуло его душу. Когда детям иногда говоришь, как жили наши предки, они начинают думать, вспоминать рассказы своих близких, и на этой основе может родиться сюжет будущего рисунка. Иногда, чтобы представить прошлое, надо связать сюжет рисунка с теми живыми образами, которые ребенок встречает в жизни. Вот, к примеру, эта работа «Косцы». Я спросил у девочки: «Что тебя взволновало в эти дни?» Она подумала и сказала: «Мой папа с дядей косили траву для кроликов, и вдруг из травы выпорхнула птичка. Посмотрели, а там гнездышко, яички. Папа с дядей позвали нас и говорят: «Мы оставим этот кусочек травы с гнездышком, не будем здесь косить, а вы тоже не трогайте руками, будете трогать — птичка улетит из этого места, бросит свое гнездо». Нам было так интересно. Такое теплое гнездышко, вымощено перышками хорошими, яички так аккуратно лежат, я почувствовала тепло этого гнездышка, почувствовала, как мама-птичка заботливо высиживает птенцов, и мне жаль стало эту птичку. Я представила, что ее могли скосить острые косы, и чуть не заплакала». Мне кажется, ей удалось выразить свои чувства к добрым косцам и к тому гнездышку. А главное, она передала движение — так и слышится гон этих кос, и звук слышится — вжить-вжить, а птичка сидит и настороженно прислушивается, рядом косы острые, ей жаль гнездо покидать…
— А вот этот любопытный двойной портрет?
— Да это Саша Калабин нарисовал. Он в седьмой класс ходит. Тоже рисует с детского сада. В нашем селе живут его дедушка и бабушка, отдельно от Саши, но он к ним часто ходит. Я как-то сказал ему: «Мы собираем в музей старые вещи, пойди к дедушке и узнай, может, у них есть какие-нибудь старые ненужные вещи». Дед с бабой нашли кое-что и стали внуку рассказывать, как они жили раньше: работали сохой, молотили катком, ночью темно было, ни одного фонаря. Отец у Саши работает комбайнером, старший брат — трактористом. Вот дедушка и говорит: «А у нас инвентарь был — вилы, грабли, коса, лошаденка, тяжело нам было». И Саша очень хорошо рассказывал о дедушке и бабушке, я тогда ему и предложил: «А ты нарисуй дедушку и бабушку». И он нарисовал: обожженные солнцем лица, натруженные руки, достоинство и любовь в общении друг с другом.
…Мы сидим за мольбертами. Я пишу пейзажи Святогорского монастыря, а Александр Иванович колдует над холстом с изображением ветряной мельницы.
Мельница — особая статья в его мировоззрении. Это и Дон Кихот, и мир фантазий, и реальный замысел — выстроить в селе, в музее под открытым небом, ветряной гигант.
— Четыре ветряка було в селе, — говорит Александр Иванович. — Ну кому они мешали? Уничтожили, как и церкву. А мельница — это же кормилица. Она — как клуб: собирались, обменивались новостями. А красота! Архитектура какая! Кое-кто раньше смеялся: «Загиб у Майбутнева: мельница!» А сегодня райком партии и колхоз помогают перевезти добытый в другой области ветряк. И селяне готовы строить мельницу-музей… Что-то сдвинулось в селе.
А вот и новые приметы: возникли при музее детский и взрослый фольклорные ансамбли, появилась мысль написать историю села, готовы в этом добром деле помочь Славянский пединститут и Донецкий университет…
Народность — полноводная река. Ее не загонишь в узкий школярский пенал. Народность — это жизнь со всем многообразием характеров, человеческих судеб и человеческих свобод. Свобода и труд, бескомпромиссность нравственных норм и щедрость души — вот в чем народность истинного воспитания. Я сейчас до глупости дидактичен. А дидактизм — это антинародность. Народность требует особых форм свободного выражения. Непредсказуемых форм. Здесь и искрящийся смех, и мудрая байка, и загадочные истории, которые невозможно сочинить, потому что сочиненное уже будет чем-то вторичным.
Воспитание, которое творит Александр Иванович, неподвластно педагогическому дидактизму. Оно противостоит ему. Дети каким-то чудом отделяют все ненужное им в действиях своего наставника и берут от него самое главное. Точно так же они относятся к своим отцам, бабушкам и дедушкам.
Я думаю: а как же проходит эта глубинная работа у детей, способных тонко чувствовать все разумное, все истинно народное? Я думаю: как же в головах детей отражаются многочисленные мистификации Александра Ивановича? Его юмор, его игровые действа? Даже перед серьезной операцией в больнице он не упустил случая раскрутить неслыханную фантасмагорию, которая стала известна всему району.
У него уже выросла тогда огромная борода. А оказался он в больничной палате, где пятеро мужиков напропалую ругались матом и даже пили. Не выдержал Александр Иванович.
— Дети мои, — сказал он, поглаживая седую бороду. — Сквернословие — грех великий.
— А ты что, поп?
— Да, сын мой, я священник. Это плохо? Я вам мешаю?
— Нет, что вы, отец…
И сквернословия не стало, и тишина в палате, и опрятности и уважительности прибавилось, и все слушали его:
— Все должно радовать глаз: и лицо человеческое, и дом, где он живет, и двор. Смотрите, какие опрятные и чудесные птички небесные. Сколько у них живости и чистоты. Давайте и мы будем подражать прекрасным птичкам. Будем радовать друг друга, будем добро творить, помогать людям, братьям и сестрам нашим.
— Если бы ты знал, как меня слушали мужики, — рассказывал мне Александр Иванович. — Двенадцать дней я был в роли священника и убедился в том, что народ жаждет веры и обновления.
— А когда ты уголовника изображал, в чем ты тогда убедился?
— А ты и про это знаешь? Да, решился на эксперимент. Пришел в палату, это было в другой больнице, и стал нести примерно такое: «Мы, воры, самые что ни на есть настоящие люди. Вот у меня дружок лежит на первом этаже, так тот убийца. Он хоть и мой друг, но я его не уважаю. Может, позвать его сюда? Не хотите? Как угодно. А воруем мы с вами все. Ну кто из вас может сказать, что он не ворует? Ага, никто. Только разница между мною и вами состоит в том, что я постоянный вор, а вы вроде бы как по совместительству, на полставки работаете и воруете потихоньку. У нас, братцы, государство можно сказать, воровское. Разве в колхозе можно прожить без воровства? Ни за что. А кто не ворует? Врач, медсестра, конюх, шофер, директор автобазы, воспитательница детского сада, председатель колхоза или исполкома, секретарь райкома, директор завода? Кто?» Задумались.
По-разному можно бороться со злом. Назвать зло и высмеять его — это тоже борьба.
Борьба борьбе рознь! И противоречия можно разрешать гармоничными, не оскорбляющими душу средствами. Для этого и нужны щедрость души, доброта, юмор.
Убежден: окружающий детство мир надо избавить от занудства, морализаторства, скуки. И юмор в этом деле — первый помощник.
Кособокова, я так понял, не великая идея влекла, не человеческая душа, не народность, которая и есть одновременно и великая душа, и великие помыслы, а нечто такое, что нередко противостоит народности — а именно самое худшее, что есть в государственности или в том, что именуется нынче Административной Системой. Поэтому он и не мог принять моего Александра Ивановича:
— Прости меня, это просто хорошая байка, вологодская бухтинка, гоголевские черевички…
— Именно этих баек и бухтин недостает нашим детям, нашей педагогике. Майбутнев велик, потому что он живая плоть бытия. Ликование жизни.
И самое гнусное — хоть я и спорил с Кособоковым, а в чем-то мне был близок его отрицательный дух. Чего-то я не принимал, что составляло главное в народном воспитании Майбутнева. Почему? Может быть, зависть?! Кто он такой, этот Майбутнев, чтобы судьба ему вдруг отвалила то, что по праву должно принадлежать Кособокову или мне? Ах, как же сложна эта необходимость единения человеческих душ!
Передо мной послание: «Господину Майбутневу Александру Ивановичу, — читаю я. — Уважаемый господин Майбутнев! В Мэдисоне мы вновь устраиваем выставки детей из села Новый Свет. Вам, вероятно, будет приятно узнать, что присланные Вами рисунки положены на картон и очень красиво оформлены. Они уже выставлялись в ряде важных мест в нашем городе. Мы старались их показать там, где их могло увидеть наибольшее количество людей. Вот перечень этих мест:
1) университетская больница (самая большая в штате Висконсин);
2) главное выставочное помещение городской библиотеки Мэдисона;
3) приемная Главной инспекции школ штата Висконсин;
4) центральная ротонда (огромное красивое служебное помещение губернатора штата).
Теперь мы стараемся устроить выставки в других крупных городах штата…»
— Уважаемый господин Майбутнев, — говорю я. — А не кажется ли вам, сэр, что вы несколько недооцениваете вашу работу?..
— Та хай вона сказиться, ця работа! — смеется мой компаньон. — Дело сейчас дошло до того, что мне не дают работать, мешают, где только можно!
— Господин Майбутнев! У вас мировая известность, а вы снисходите до какого-то роно.
— Тебе шутки, а они же уничтожают детство! Директор школы учит ребят в буквальном смысле издеваться над нашей работой. Когда мы строили музей-избу, фактически строили для школы, во дворе школы, директор нам сказал: «Заплатите, будем помогать!»
Я прочел первые строчки дневника Майбутнева: «Детям и внукам моим посвящаю… прадед мой был из беглых казаков…», у меня дрогнуло сердце. Когда я видел, как он рассказывает экскурсантам о детских рисунках, понимал — несет им радость.
«А страна бурлит. Литература, публицистика требуют однозначного решения: воспитывать на исторической правде. Меня, Рогова и Некалина занесло в новую борьбу. Мы кинулись в ее водоворот, и наше общение с учительством убедило нас в правоте. У меня были сотни выступлений, опросов, интервью, различных обобщений по дискуссиям, встречам, конференциям и симпозиумам. Интерес к истории, к трагическим судьбам лидеров в партии всегда связывался с вопросом: «Как жить дальше?» И беседы мои с детьми строились как бы в двух плоскостях. Первая мировоззренческая: как относиться к истории, к диалектике, к культуре, к будущему страны. И вторая — место каждого в этом сегодняшнем социальном движении, наша судьба в общем контексте нашей жизни.
Дети хорошо осведомлены о кровавых революционных и послереволюционных событиях, а большинство учителей избегает говорить на эту тему с ними. Канула в прошлое беспощадность к отцам. Нынешние дети понимают трагизм сегодняшнего старшего поколения. Они нам сочувствуют. И я за это им крайне благодарен».