А я зря боялся надвигающегося на меня благополучия и покоя. Такого рода добродетели, должно быть, не для меня.　

Мое преуспевание мигом рухнуло, когда опубликовал я цикл своих статей о социальном неравенстве в образовании. И книжка вылетела из плана, и ордер на квартиру отдали другому, и решение вынесли на Ученом Совете: проверить самым тщательным образом, чем занимается старший научный сотрудник Владимир Попов.　

— А ведь предупреждал я тебя, — сказал Кособоков. — Добром не кончатся твои вылазки в большую политику. Гласность, брат, дозволена в своей норе. Залезь поглубже — накройся одеялом и ори сколько тебе захочется. Я уж не знаю, как ты и выкрутишься теперь.　

— Но ведь правду же я написал! Школа должна быть создана для народа, а не для привилегированной кучки.　

— Опять за свое. Я тебе давно говорил, что народность — отживший термин.　

— Ты считаешь, что школа исключительно государственное учреждение?　

— Не считаю. Больше того, убежден, что школа — общественно-государственное учреждение. Как видишь, и на первое место ставлю общественное, а не государственное, как это делает Ларионов.　

— Это совсем другое. Когда мы говорим о народности, мы подчеркиваем самую суть чаяний народа, его традиции, культуру и возможности развивать себя, готовить своих детей к народной жизни и на народных началах.　

— Если ты и на Ученом Совете будешь нести нечто подобное, тебе несдобровать…　

А на Ученом Совете, где поставлено было обсуждение моих статей о социальном неравенстве в народном воспитании, я стал говорить о кризисе, который надвигается на школу.　

Я говорил о социальном неравенстве, когда дети малообеспеченных родителей никак не могут тягаться с детьми, чьи родители могли оплатить развитие способностей своих детей.　

На меня набросились со всех сторон. Слева и справа.　

— Перестройка — это не огульная критика с буржуазных позиций, — говорил Ларионов. — У нас нет и не может быть социального неравенства.　

— Некоторые наши издания стали занимать неправильные позиции, — рассуждал Григорьев. — Редакторы некоторых газет и журналов стали на позиции буржуазной идеологии. Мы не допустим проникновения в педагогику буржуазных настроений. Мы должны решительно осудить…　

— Я не ожидал от Владимира Петровича подобного шага, — говорил Кособоков. — Мы еще недавно вместе обговаривали новую программу гуманитаризации образования, и мне товарищ Попов ничего не говорил о своих будущих выступлениях в центральной прессе…　

Снова вокруг меня образовалась мертвая зона. Но я уже тертый калач. Ко всему привык. Надо набираться мужества и терпения. Надо уметь ждать. Я рассуждал так: хуже смерти в этой жизни ничего нет. Да и смерть не так уж страшна, если к ней по-философски подойти. Я верил в свою звезду. Но я не знал, что меня так основательно может подвести моя физиология. Это произошло после партийного собрания, где мне досталось…　

А утром это и случилось. Я упал, и мне не хватало воздуха. Еле дополз до балкона; а дышать все равно было нечем. А потом я и сознание потерял. Приезжала «скорая», отвезли в больницу. Нет, это был не инфаркт, не инсульт, сердце у меня неплохое. Это было, так признали врачи, нарушение мозгового кровообращения. На какое-то время у меня отнялись рука и нога, Разные физиологические машины и приспособления показывали на опухоль. Шесть месяцев я лежал в больнице и ни минуты не сомневался в том, что никакой опухоли у меня нет, что все наладится с моей физиологией. Ток оно и случилось.