Мне сразу стало легче, когда я ушел.
Чисто стало на душе. Я думал: «Возмездие совершилось! Но и отрезвление пришло. Точно, очищение». Я шел к детям. Думал о них. Я решил: надо сначала самому разобраться и в себе, и в том, что ты несешь людям. Надо опуститься на самые глубины своего «я» и рассмотреть все, что там происходит. Мы воспитываем детей не только внешним своим поведением, но и нашим внутренним содержанием. Дети чуют нашу глубинную правду. Их не обманешь. Нравственный мир ребенка крепнет и развивается лишь при абсолютно чистых нравственных прикосновениях. Тысячу раз прав Рогов — наша беда состоит в том, что мы заботимся о своем успехе, о торжестве метода, а не о каждом отдельном ребенке, о нравственном здоровье коллектива, состоящем из живых существ. Коллектива вообще не существует. Его богатство определяется только одним: богатством отдельных личностей, той правдой и той справедливостью, какая есть в каждом ребенке, в каждом педагоге. Я стал думать о моих конфликтах с детьми, с Кособоковым, с коллегами. У меня Кособоков однажды спросил:
— У каждого из нас есть что-то свое: у Святко новый метод обучения, у Рогова публицистика и социально-психологические факторы, у Анохина искусство — а что у тебя?
— Да ты же знаешь, что у меня! — отвечал я, пристально всматриваясь в его зрачки.
— Чепуха! Нравственная чистота труда, искусства, учения, спорта, коллектива, развития личности неизмеримы! Это идеализм!
— И все-таки без нравственной чистоты нет ничего. Все твое воспитание обратится в прах. Это закон…
Я ему еще хотел вслух сказать: «Ты грязен, Кособоков потому и вся твоя работа пойдет насмарку», но я этого ему не сказал. А он все равно понял. И ответил мне совсем по-другому:
— Что ты все копаешься в отношениях Людмилы Сосновой и Феди Субботина? Что ты ей хочешь показать, что он нравственно чист?! Это ей не нужно. Он сын мусорщика, а она дочь полковника. Водораздел, брат! К тому же семейная драма налицо. Мать Людмилы, красавица, само обаяние, а ее муж — чучело гороховое, которого она ненавидит, и дочери внушает эту ненависть. Здесь противоречия непримиримы. Здесь незачем копать. Здесь надо сглаживать.
— Ты это успешно делаешь, — съязвил я, и Кособоков самодовольно улыбнулся.
Марина Владиславовна Соснова боготворила Кособокова, подчеркивала — что едва ли не двадцать лет знакома с ним, и очень сожалела, что ей никак не удается затащить Эдварда на свои занятия. Надо сказать, Кособоков, я это знал, в последние месяцы решил тряхнуть стариной, часто выступал перед детьми, давал уроки, одним словом, занимался практической работой, что давало ему моральное право снова с гордостью говорить:
«Я, товарищи, не схоласт. Я практик. Вчера на моем уроке…»
Я видел, как преображалась Людмила Соснова, когда перед детьми говорил Кособоков — он умел говорить обо всем ярко, был красив перед детьми, он острил, и дети хохотали до упаду, он скорбел — и лица детей становились печальными. Он загорался как порох и горел, пока был этот порох.
Он отнимал у меня детей, задурманивал и загрязнял их души, увлекал, чтобы насладиться их доверчивостью. Пожалуй, в этом заключался его главный мотив общения с детьми — потреблять красоту, превращать истинную красоту в суррогаты, в дешевку, а потом упиваться этим:
— Ну вот, я их, кажется, основательно подзарядил, а теперь вы работайте…
Я мучительно раздумывал тогда над судьбой Людмилы Сосновой, потому что именно она была в коллективе своеобразным камертоном духовной жизни. Она задавала какие-то линии нравственного звучания. Была лидером. И этот лидер, я смутно догадывался, в чем-то меня не устраивал. И однажды, когда она сказала: «Если бы к нам пришел Эдвард Александрович», как же она произнесла его имя, с каким девичьим трепетом, как заблестели ее глаза, тогда и понял — он ее идеал, он рыцарь. Я помню, на нашем туристском «огоньке» мы-таки встретились с ним, в лагере между скал — как же звучала таинственно в ночи музыка, как сверкало море! — а я следил за тем, как Людмила Соснова сама подошла к Кособокову, сделала изящный реверанс, пригласила на танец Эдварда, и как же он, мерзавец, танцевал! и как она припала к нему, и каким холодным блеском зажглись глаза у Феди Субботина, и как все, кто был рядом, были придавлены этой уничтожаемой красотой — он в белом, широкоплечий атлант, и она в белом, с распущенными шелковистыми волосами, изящная тростиночка, и шум морской волны аккомпанировал аргентинскому танго, и было так завораживающе, что все перестали танцевать — в пучке света была только одна пара. Кособоков потом мне скажет вполне серьезно, а я ему не поверю, он скажет, что подросткам нужны эти уроки красоты, уроки эмоциональной культуры, я не соглашусь с ним, потому что перед моими глазами стояло отрешенное лицо Феди Субботина, который в тот вечер исчез, и мы долго ходили по берегу — кто-то видел, как он бросился к морю…
— Эта девочка — сама жизнь, — скажет мне потом Кособоков и добавит, помолчав: — Само обаяние жизни.
— Маленькое хищное животное, — отвечу я раздраженно.
— В истинной женщине биологическое непрошибаемо, — скажет Кособоков.
И я тогда понял: вот в чем разгадка кособоковщины: биологическое, это жадное, потребительское, агрессивно-хватательное властвует над социальным, подминает под себя культуру, идеалы, ценности. Отсюда и стадный коллективизм. Коллективизм без учета индивидуальности. Коллективизм, формирующий потребительские наклонности. Коллективизм, не способный противостоять злу или наполнить педагогический метод высоким самоотречением, чистым дыханием и святым побуждением к добрым поступкам.
«Мы заботились об успехе метода, о технологии, мы хотели, чтобы эта технология была совершенна, наполнена игрой, трудом и удовольствием, и мы действительно добились того, что вся технология учебно-воспитательного процесса была крайне эффективна: учение чередовалось с трудом и искусством, физическое развитие было соединено с художественным, а школьное самоуправление с самореализацией — дети быстро и хорошо усваивали различные дисциплины, росли здоровыми и сильными. Но в это же время в их душах шли невидимые нам процессы. Те процессы, которые напрочь изнутри уничтожали все великолепие нашей технологии. Это я почувствовал в развитии судеб моих лучших учеников, особенно Людмилы Сосновой и Феди Субботина».