На похоронах я наблюдал за Оксаной. Я, наверное, никогда не пойму этой мечущейся женщины. Это она меня помирила все же с Кособоковым. Она пригласила меня на свой день рождения. Сказала, что будут самые близкие ей люди. Когда я увидел на торжестве Святко, я, по правде сказать, не очень-то обрадовался. Но когда в разгар вечера на пороге появился Эдвард, я чуть не свалился со стула. Но Оксана точно все предвидела. Она обняла меня за плечи. Она сидела рядом со мной. Шепнула: «Будь щедрее его. Умоляю тебя».　

Кособоков как ни в чем не бывало подошел ко мне и протянул руку.

— Я, признаться, рад тебя видеть. Больше чем именинницу.

— Нахал, — бросила ему Оксана.　

Буквально через полчаса у меня с Эдвардом состоялся краткий разговор. Мы вышли на балкон:

— С тобой я поступил бесчестно, — сказал он, — если ты сможешь меня простить, я буду рад этому.

Я молчал. Мне почему-то было стыдно ему в глаза посмотреть. Но было и очень приятно от его слов. Я предполагал тогда: «Значит, я победил, раз он просит у меня прощение». А потом сомневался: «А вдруг он разыгрывает меня?» Поэтому и спросил, улыбаясь, как мне казалось, снисходительно:　

— Зачем этот спектакль?　

— Это не спектакль, — ответил он серьезно. — Ты талантливый человек, а талант, как я понял, это не только дар творить, но и стойкость в отстаивании своих идей. Ты очень хорошо твердишь повсюду знаменитые слова Ушинского: «Стоять за истину, чего бы это мне ни стоило: позора, унижения и даже смерти!» Я, может быть, недословно процитировал, но примерно так.　

Я глядел на него и чувствовал, что он не лжет. Не прикидывается. Ему нет надобности сейчас меня обманывать. Своим признанием он вышиб у меня почву из-под ног, и я ответил:　

— Я сам во всем виноват. При чем здесь ты? Ты поступал в соответствии со своими взглядами.　

— Я уж не знаю, как там дело обернется с политикой в нашей стране, но что-то сердце мое неспокойно, чувствую что-то неладное. Потому и тебя хотел подстраховать.　

— Чем же подстраховать? Самоотчетом? Доносом партийному бюро?　

Кособоков вдруг сник. И мне стало его жалко. Он сказал:　

— Может быть, ты и прав. Но все равно прости меня.　

— Да, я не сержусь! — заволновался я сразу же. — Главное, чтобы дело не страдало. Помоги мне завершить мою опытную работу. Последний год…　

— Обязательно помогу, — говорил Кособоков. Уже в который раз говорил.　

— Вот это замечательно, вот это хорошо, ты даже не представляешь, насколько замечательны наши ребята, какие сдвиги в нашем клубе…　

Я еще что-то плел в таком духе. И дело было уже не в словах, а в том, что я чувствовал. А чувствовал какой-то добрый прилив сил. Мне хотелось любить и Эдварда, и Святко, и Оксану, и всех, кого я знал в этом мире. Мне хотелось как-то искупить свою вину, потому что я ощущал себя виноватым и перед Эдвардом, и перед Святко, и перед Оксаной. И когда за столом зашел разговор о летнем походе через кавказский хребет, я как-то сразу воспрянул духом, где-то внутри сидела тайная мысль, не случайно Оксана завела речь о походе: что-то необыкновенное сулит мне этот поход.　

Я знаю свою эту мгновенную способность увлечься любым интересным делом. И в тот раз все взволновалось в моей душе, хотя на ее донышке что-то вдруг сжалось и шепот оттуда, из моих глубин, пошел предостерегающий; «Не соглашайся, не для тебя все это». Я в это лето собирался с ребятишками и с Некалиным в поход, точнее, мы планировали разбить на берегу Черного моря, близ Сухуми, летний трудовой лагерь. Была твердая договоренность с руководством одного из приморских совхозов. Эдвард и предложил:　

— А не встретиться ли нам всем на морском песочке. Я еду в Сухуми 18 июля, а Оксана рвется в горы, в свой любимый Терскол, а оттуда до моря рукой подать…　

— А что, это идея, — сказала Оксана, поглядывая на меня. — Мы бы втроем, я, Попов и Святко, числа семнадцатого июля вылетели бы в Нальчик, а двадцатого могли бы перемахнуть через хребет и встретиться в Сухуми.　

— Да, но я же с ребятами буду, мне нужно быть с ними… — неуверенно сказал я.　

Все зашумели, доказывая, что с ребятами будут Некалин и еще два преподавателя, а руководителю эксперимента можно и позже подъехать. К тому же нужно еще раз собраться вместе и попробовать обсудить многие современные проблемы школы, набросать хотя бы основные позиции новой концепции содержания образования.　

— Кстати, я пошел по твоим следам, — обратился ко мне Кособоков. — Сейчас сижу над курсом истории для старших классов. Намечаем подробное изучение взглядов Бухарина, Рыкова и Каменева. Четыре часа отводим на изучение разногласий между Сталиным и Бухариным, Рыковым, Томским. Журнал «За рубежом» собирается публиковать отрывки из книги Коэна «Бухарин и большевистская революция»… Так что твои очерки, брат, сейчас очень кстати будут. Давай будем их двигать…　

— Каким образом?　

— Будем готовить к печати. Григорьев пойдет навстречу.　

— Этот мерзавец!　

— А вот это ты зря. Он любит тебя.　

— Мальчики, о делах потом, — это Оксана вмешалась. — Давайте все же закончим разговор о походе… Вы даже не представляете, как мне хочется наговориться всласть. А какой там ослепительно чистый снег!　

Никогда она так по-доброму не смотрела на меня. Все стали убеждать в том, что мне очень даже необходимо дней на пять оторваться от детей, чтобы набраться сил, чтобы выдержать трудный предстоящий учебный год.　

Я сроду не ходил через кавказские хребты, море видел, а вот горы просто не приходилось видеть, разве что совсем издалека, а Оксана прямо светилась, когда разговор зашел об этом треклятом хребте, отчего моя готовность довелась сразу до кондиции: конечно же, самое лучшее в мире — это горы, и я пойду с Оксаной хоть на край света, и с Эдвардом, и со Святко, мало ли что было в прошлом, пропади оно все, то дурное, что было в прошлом, да здравствуют мои друзья и Эдвард, и Оксана, и Святко! Тут же был разработан план. Мы все, кроме Эдварда, едем в Нальчик, а оттуда в Терскол, а потом через перевал, а Эдвард ждет нас на берегу Черного моря, возле Сухуми. Я втайне радовался тому, что Эдварда не будет с нами целых три дня и я буду с Оксаной почти наедине. Святко не в счет. И как же прекрасна была в тот вечер Оксана! Точно она прощалась с прошлым и рождался новый человек, чье совершенство теперь, вот тут сию минуту, всех прямо-таки перевернуло, я так думал, всех она с ума свела, и никак не может такая очаровательная женщина не сводить с ума, и мне она сказала такое, что у меня счастливо забилось сердце, она поцеловала меня в щеку, сказав, что этот день многое решил в ее жизни, а что именно решил, я не спросил, потому что был уверен, что самое главное для нее было то, что я рядом. Признаюсь, в этих моих способностях к телячьим восторгам вся моя беда, я потом каюсь, кляну себя, но увы… поздно.　

Итак, на следующий день, проснувшись, я вспомнил вечер, все эти ужасные обнимки с Эдвардом, и последние минуты, как я уходил, вспомнил, что я ушел, а Святко с Эдвардом что-то бурно выясняли, и меня сунули в такси, а они остались, и рядом с ними стояла Оксана, и я приметил в ее глазах жесткость, и еще тут же вспомнил, как она говорила, отрывая куски мяса белыми зубами: «Я не травоядное животное, я мясная женщина, хищница», и глаза ее сверкали ведьминским блеском, и никакой бархатистости не было, и не было облика святой Иннесы, не было мягкого огня мусатовских женщин. Вспомнилась и эта затея с походом. Что за глупость?! Я решил давно: никаких отпусков, работать и работать. Макаренко десять лет не брал отпусков. Корчак никогда не покидал детей. Песталоцци жил с ними в одном доме. Сухомлинский летом писал свои книги. Я твердо решил: никуда не еду. Но это решение продержалось в моей душе как раз до той поры, пока я снова не повстречался с Оксаной. Она пришла в летнем наряде. Сказала, что у нее есть два билета, я тут же отрезвел, присел и тихо спросил:　

— В Нальчик?　

— Глупыш, — засмеялась она. — Билеты в Нальчик берет Святко. А мы сейчас же идем в кино.　

Снова стремительно прошел вечер: кино, прогулка по вечернему городу, чай, робкий поцелуй в щеку, и в двенадцатом часу я покидаю ее дом. Обречен. Обречен. И еще раз обречен. И решил про себя: как будет, так и будет. Я самым пошлым образом воспользуюсь этим треклятым отпуском и как дурак буду пешком топать через перевал, а потом буду грести в байдарке с этим дылдой Эдвардом, и прекрасная Оксана будет неволить мою душу, господи, что же нужно этой женщине?! Что Эдвард думает обо мне? Действительно у него с Оксаной давным-давно все закончилось? Он однажды мне сказал:　

— Она для меня отжита.　

— Как это? — спросил я.　

— Отжита — значит пройдена, отработана.　

Я держал тогда в руках стакан томатного сока, и вскипел, и наверняка бы выплеснул в его гнусную физиономию этот красный напиток, но он это почувствовал и рассмеялся:　

— Ну давай, плесни в меня эту свою кровавую смесь, на белом фоне она должна смотреться. Ну плесни же, прекрасный карась-идеалист. Я промолчал. Отставил стакан в сторону. А он добавил: — Я знаю, ты к ней, брат, неравнодушен. Берегись этой женщины. Она эгоцентрична и способна на все.　

Вспомнился мне и другой рассказ о ней. Был он с ней на каком-то озере, где вода прозрачна, как стекло. И он ее обнаженную бросал с лодки в воду, и это было… Я ненавидел Эдварда. И ее ненавидел. Но опять же до тех пор, пока не встречался с нею. Поразительная штука, я ненавидел ее, когда ее не было рядом, и совсем сходил с ума, когда оставался с нею наедине.

А на следующий день снова муки совести меня стали одолевать. Я сказал Оксане:　

— Я не поеду. Не могу я отключиться от детей. Я должен быть с ними. К тому же в клубе назревают какие-то непонятные события.　

— Какие еще события?　

— В сфере личных отношений.　

— Это роман Люды Сосновой и Субботина?　

— И это тебе известно?　

— Господи, Эдвард знает эту Соснову с пеленок. И сейчас он поддерживает с ними добрые отношения. Ничего там особенного нет. Обычные возрастные истории. Людка, конечно, немножко сумасбродка, да что поделаешь. Во всяком случае, я тебе не советовала бы близко брать к сердцу ее переживания. Им конца и краю не будет.　

— Дело не только в ней и в Субботине. Я боюсь расслабиться, боюсь утратить в себе мою главную доминантную ноту…　

— Она не расплавится на солнышке и не растворится в морской воде, и поверь, если она есть в тебе… — Оксана коснулась моей головы. — Ты устал. А потом, кому ты будешь нужен, измочаленный и выжатый, как лимон?　

И я согласился. И до сих пор жалею об этом. А впрочем…　

В пути она вдруг переменилась:　

— Пусть наши отношения останутся такими, какими они были раньше.　

Я ничего не понял, а она пересела к Святко и всю дорогу болтала только с ним и только с ним, а я сидел один и писал программу клубных занятий. В Терсколе она тоже не сводила глаз со Святко. На мои вопросы отвечала рассеянно. Палатки у нас были двухместные. И она вдруг решила поселиться в моей палатке. Это снова меня озадачило. Я пытался острить. Вышло ужасно:　

— Спать вместе — это не значит спать вместе.　

— Ты правильно оценил ситуацию, — ответила она.　

— Что произошло?　

— А что должно было произойти? — спросила она, а потом шепнула: — Спи.　

Я сделал вид, что уснул. И нечаянно, будто во сне, положил руку на ее плечо. Она вскинулась:　

— Мы же договорились!　

Тогда я уснул по-настоящему. А в третьем часу проснулся: нет Оксаны. Потихоньку вышел из палатки. На берегу стояли Святко и Оксана. Ее руки в белом свитере отчетливо выделялись на спине черной куртки Святко. Как сумасшедший я кинулся к палатке. Схватил рюкзак. При свете фонарика побросал в него свои вещи и пулей вышвырнулся в ночную темень.