Мы назвали нашу социолого-историческую пьесу так: «Сталин вчера, сегодня, завтра». Конечно же, это никакая не пьеса, а скорее представление философско-психологического плана, в котором может участвовать сколько угодно человек.
Название нашей пьесы не случайное. Сталин дается как бы в трех ипостасях. Первая — отражает ту объективную его деятельность, которая воспринималась народом, как единственно правильная, и единственно возможная. Бухарин в 1925 году набросился на Зиновьева, Каменева, Сокольникова и других, выражая тем самым мысли Сталина: «А что вы, собственно, предлагаете? Какие мероприятия?! Где система ваших мероприятий? У вас нет ничего! Вами поднят великий шум, поставлена на ноги огромная ленинградская организация, а во имя чего?!» И Бухарин доказывает: нету позиции ни у мелкобуржуазной группы, то есть интеллигенции, ни у троцкистско-зиновьевской. Поддерживая доклад Сталина, Бухарин, Томский, Рыков, Каганович, Молотов, Калинин и другие были убеждены в том, что в стране, в партии есть единственно верный курс — это курс, предложенный Сталиным! Впрочем, сказать так было бы ошибкой. Не Сталиным предложен этот курс, а партией! Партия — мозг, душа и тело революционного класса, простите, классов — крестьянства и рабочих в союзе с интеллигенцией. А что касается Сталина, то он — слуга, исполнитель воли народа, большинства. Он днями и ночами не спит. Он беспощаден к врагам революции. И каждый должен быть таким, как он. А еще точнее, он — такой, как все, как каждый простой рабочий.
Вторая роль рисует сталинский характер — жестокий, подозрительный, коварный. Этот второй человек живет напряженной тайной жизнью, постоянно оправдывая свои поступки, даже свою грубость и беспощадность — ведь все во имя партии, во имя торжества ленинизма, во имя революции, иначе зачем ему лично эти бесконечные казни и пытки, лично ему, маленькому скромному человеку, ничего не нужно, кроме серой солдатской шинели и глотка сухого вина к скромной трапезе. И должность генерального ему не нужна, дважды подавал в отставку, не приняли отставки, что ж, пеняйте на себя, буду выполнять волю партии, волю большинства, как выполнял и раньше, никому спуску не дам, не привык вилять, как эти мелкобуржуазные прохвосты, эмигрантишки!
Загадка характера Сталина в своеобразной двойственности: все в нем гласно, демократично, открыто, щедро, добро — и все авторитарно, скрытно, ревниво, злобно. Первый слой его личины — тот, что выносится на люди, а самое ядро души, истинная ее суть — зло — скрыта.
И третья роль — это Сталин сегодня. Это то, что посеяно в наших душах, что произрастает сейчас, то, от чего предстоит долгие годы избавляться.
— Неужели в нас еще живут остатки сталинизма? — спрашивают ребята и прежде всего Леня Орлов.
— А ты тоже сталинист, — отвечает Виктор Грабов. — Ты рвешься к власти, что, не так? Для чего ты рвешься к власти? Чтобы помочь людям?
— Тогда никому и верить нельзя! Даже самому себе нельзя верить! — отвечает Орлов. — Тогда надо принять за основу: нет и не может быть у людей чистых помыслов. Так, что ли?
— Мы как раз в спектакле и должны показать, как этот самый нравственный авторитаризм проявляется и в нашей среде. Мы же считаем нормой издевательство над малышами. Разве ты, Орлов, не пользуешься услугами младших школьников: «Пойди туда, сюда, принеси, подай»? Разве не отвешиваешь им оплеухи, когда что-то тебе не нравится в них?! Это и есть зачатки сталинизма. Я правильно понял вас, Владимир Петрович?
— Модель насилия и вседозволенности одинакова для любого группового общения, я так думаю, — ответил я. — Только масштабы зла разные… Вот об этом мы и должны сказать в спектакле! Вот для чего нам нужен анализ сталинизма! Чтобы увидеть эти разные масштабы зла.
И вдруг неожиданный вопрос Виктора Грабова прямо-таки меня ошарашил:
— Владимир Петрович, а в вас присутствует сталинизм? Вы как сами считаете?
Я замер. Блуждала улыбка на лице Лени Орлова.
После некоторого молчания я сказал:
— Когда я думаю о себе или, если хотите, о своем поколении, то здесь все намного сложнее. Мы возвратились сейчас и к самоанализу, и к совести, и к Достоевскому. Но стали применять эти нравственные категории не к самим себе, а к другим, к историческим фигурам. Вы заметили, как в людях сейчас разгораются страсти и желания во что бы то ни стало обнаружить пороки в других, неважно в ком. Мы готовы перемывать косточки у кого угодно, только бы себя оставить в покое. Мы наслаждаемся своей неприкосновенностью, своей защищенностью, своей возможностью свободно оперировать чужими судьбами. Я боюсь, что и работа нашего историко-психологического клуба сведется к изучению не белых, а кровавых пятен…
— Совсем все запуталось, — отметил как бы про себя Федя Субботин.
— Я поэтому и не тороплюсь винить нынешних сталинистов. Процессы нравственных обновлений проходят крайне медленно. Надо все изучить, все знать, чтобы не наломать дров, чтобы сберечь то, что еще находится в зачаточном состоянии.
«Сталинская личина многолика. Его «Я-концепция» складывалась, если хотите, всей страной. Народ жаждал идеала. Хотел, чтобы в этом герое-идеале были: вселенская доброта и беспощадность к врагам, масштабность мышления и умение выдвигать сверхзадачи, деловитость и ненависть к пустым фразам, простота в обращении и ясность речи, манеры вождя и привычки простолюдина — я и покурить люблю всласть, и выпить иногда, и ругнуться, — стремление разобраться в самых сложных вопросах философии, искусства, литературы и крестьянская настырность вникнуть в самые глубины производственных процессов (и как варить сталь, и как выращивать картофель, пшеницу, свеклу!). Сталинская личина была наделена чертами народного бунтаря, антибуржуа, антиприобретателя. Его родословная, детство и юность очень даже похожи на ранний путь становления всех повстанческих лидеров: Разина, Болотникова, Пугачева, Мюнцера и даже Робин Гуда. Не случайно немецкий писатель Людвиг задал Сталину вопрос: «В вашей биографии имеются моменты, так сказать, «разбойных» выступлений. Интересовались ли вы личностью Степана Разина? Каково ваше отношение к нему как к «идейному разбойнику»?»
«Вождь всех народов» ответил уклончиво: «Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и другие».
Известно, Сталин никогда не любил рассказывать ни о своем детстве, ни о юности, ни о своих «разбойных делах». Больше того, Сталин, когда его называли «боевиком» или намекали на его разбойничьи набеги на банки и конвои, отметал эти намеки, возмущался. И даже пытался Мартова привлечь к революционной ответственности за клевету: Мартов утверждал, что знаменитое дерзкое нападение на казачий конвой в Тифлисе в 1907 году, когда было «экспроприировано» около 300 тысяч рублей, «не обошлось без Сталина». Экспроприаторская деятельность осуждалась в среде революционеров, как и террор. Мартов писал по этому поводу в московской газете: «Кавказские большевики примазались к разного рода удалым предприятиям экспроприаторского рода: хорошо известно тому же г. Сталину, который в свое время был исключен из партийной организации за прикосновенность к экспроприации».
Две черты характера противоречиво сковались его сильной волей: бунтарство и выдержка. Эти свойства в нем с детства. Он восстает против отца, восстает против церкви, которая пыталась воспитать в нем покорность и веру в добрые начала. Четыре года Горийской и семь лет Тифлисской духовной семинарии — это не только воспитание воли, выдержки, послушания, дисциплины, веры в авторитеты, но и образованность: история, философия, география, литература, вся накопленная человечеством культура, формировали и природные задатки способного ученика. Там, в семинарии, он познакомился с литературой — Гюго, Вольтер, Дидро, Руссо, Бальзак, Флобер, Толстой, Достоевский, и кого только он не перечитал в длинные дни и ночи своего томительного отшельничества. И наконец разрыв с церковью. Вступление в партию, желание создать вооруженную силу. Нужны деньги, он достанет и деньги. Его отвага беспредельна. Нет, он не грабит банки, он экспроприирует. Но какая отвага — среди бела дня в таком городе, как Тифлис, ограбить банк, унести в горы сотни тысяч рублей, остаться целехонькому. Нет, он в революцию войдет не с пустыми руками, не нищим приткнется к ее бушующим волнам, а хозяином, беспощадным комиссаром, конвент-сеньором, этаким могучим Робеспьером, смелым и беспощадным, деловым и решительным. Явился он в Баку и сказал: «Вам нужны деньги на оружие и на издание газеты? — достанем!» — и тут же выложил несколько тысяч. Его многозначительные намеки на то, что он связан со всеми центрами мира и может всегда и во всем помочь, сразу ставят его в ранг выдающихся людей революционного движения Закавказья. И в Женеву он едет не бедным родственником. На нем с иголочки костюм светского человека, в галстуке дорогая булавка: маскарад нужен, он едет к интеллигентам, которых ненавидит, нутром чует в них врагов. И здесь он предстает перед всеми как боевик, как вождь от рабочих — вот она, молодая поросль великой интернациональной России. И у всех на устах: какой же этот Коба замечательный человек! Такой способный и эрудированный. Смел, как черт!
Он никогда не рассказывал о своих героических делах. Боевик убивает, грабит, не считаясь ни с чем. Он пользуется любыми средствами, чтобы достичь цели. Сталин как умный человек тщательно скрывал все, что касалось его качеств боевика. Ему нужна была роль вождя-теоретика. Он хотел быть таким, как Маркс или Ленин. Он тот, кого еще не было в мире. Заветная мечта, когда-то родившаяся под темными сводами тифлисской обители, стала оформляться в реальность. Какая сдержанность! Какая фанатическая выдержка! Нет, Мессия выждет свое время. Он будет ведать революционной канцелярией. И ждать. Ждать своего часа. Пусть грызутся между собой. Он верен революции. Он будет помогать делу великого Ленина и не бросит своей канцелярии, где тьма черновой работы. Там, в тифлисской обители, он был научен скрупулезному труду, адской усидчивости. Пусть они упражняются в левых и правых фразах, а он будет тих и смирен. Он будет ждать. Ждать своего часа…
…И Бухарин, и Каменев, и Троцкий не чуждались черной работы, но все-таки они были чистоплюями, которые не всегда умели находить общий язык с простыми людьми. О Сталине говорили: это единственный человек после Ленина, с кем можно решить без волокиты любой вопрос. И еще между собой: «Сталин — это человек. С ним и посидеть в застолье можно». У Сталина дом открыт. Есть грузинское вино. Закуски не ахти какие, но мясо, овощи и хлеб всегда есть. А чего еще? И хозяин — не то, что эти бурбоны — Каменев, Рыков, Троцкий, не подступиться к ним, а тут своя среда. Сколько этих посланцев перебывало у будущего вождя — не сосчитать! И каждый уходил от него к утру с твердой уверенностью: его надо держаться, с ним не пропадешь. А он следил за каждым. И каждому говорил что-то хорошее. Были у него наготове штампы: «Я этого тебе никогда не забуду!», или: «Очень хороший ты человек, преданный делу!», или: «Большое дело ты сделал для партии, что зашел к нам, раскрыл все, как есть. Партия тебе этого никогда не забудет».
И вот тут-то происходит обратный процесс. Сталин уже формирует свою «Я-концепцию» с точки зрения тех представлений, которые складываются в народе. Он начинает рассматривать себя с позиций того, как, по его мнению, думают о нем другие. А у других уже сложился образ, наделенный рядом черт. Среди них на первом месте скромность, деловитость, уважительность, верность новому строю, преданность Ленину и революции, решительность, ум, теоретик-практик и практик-теоретик, что не одно и то же! — одним словом, тот идеал руководителя страны, о котором можно было лишь мечтать. И вот постепенно происходит отслоение символа от реальности. Символ, выраженный именем «Сталин», никак не желал, что бы его называли каким-нибудь Кобой или Джугашвили, нет, символы и вне национальностей, и вне приземленных человеческих отношений. Символы начертаны на небе. Символы — штука серьезная! Можно с уверенностью сказать, что Сталин и сам не ожидал, что будет многому учиться у своего самостоятельно живущего символа. Он позволит своему символу жить непогрешимо идеальной жизнью.
Нужны были годы, чтобы в «Я-концепции» появилось сияние, которое зеркально отразилось в головах миллионов: гениальный стратег, непревзойденный зодчий, всемирный светоч. Все это распадалось на такие черты, как — умение предвидеть и предсказать, умение выбирать единственно правильный путь индустриализации любыми средствами. Коллективизация — всеобщая, чтобы один раз решить главную проблему, чтобы больше не возвращаться к этому крестьянству, которое по темноте своей никогда добровольно не признает величие революции, не поймет его великого сияния! Умение беспощадно расправиться с врагами — здесь у него нет друзей, братьев и сестер, отцов и матерей: враг есть враг, и его надо уничтожать! Кое-кто потом, может, и будет болтать, что из личных корыстей он расправился с ними. Чепуха. Только по идейным соображениям. Мешали не потому, что были плохими и коварными людьми, а потому, что недопонимали его, сталинскую стратегию. И конечно же, что-то держали в уме. Он, Сталин, создаст новую жизнь. Создаст не сам, а с единомышленниками. С единомышленниками, освещенными его сиянием».