На один из наших спектаклей пришла Оксана. Она прибежала за кулисы, стирая с лица остатки слез. Я еще сомневался, слезы ли это, а она сама призналась: «Растрогалась до чертиков». Она искренне и откровенно попросилась работать в нашем детском театре. Сказала:　

— Я хочу вам помочь. Я верю в вас.　

Мне очень нужны были такого рода признания. Оксана стала работать, и ее присутствие привносило в наш театр особый привкус свежести, обаяния, теплоты.　

Где-то в глубине души я знал, что мне от общения с Оксаной ничего хорошего ждать нельзя, и все же страшно, необъяснимо тянуло к ней. Я думал о ней ночью и днем, я думал о ней каждую секунду. Не мог с нею не разговаривать. И мне безумно трудно было с нею общаться. Как только переставал говорить о рабочих делах, так у меня ничего не получалось. Но зато о спектаклях, о развитии человеческих дарований, о книгах, философии и социологии, о генетике, об искусстве я мог с нею говорить часами, и нам обоим было бесконечно интересно. Она даже сказала: «Этот мир всегда был чужд Эдварду…» При чем здесь Эдвард, думал я, она же с ним давно рассталась. Выходит, нет. У нее были какие-то совершенно непонятные отношения и со Святко. Она с ним то ли заигрывала, то ли впутывала его во что-то, одним словом, он для нее вроде был, как человек про запас. Мне Оксана дала сразу понять, что наши отношения носят особый характер, может быть, непонятный ей до конца. Она сказала с отчуждающей строгостью:　

— Постарайтесь не разрушить то, что есть.　

Мне ничего не оставалось делать. Я принял ее условия. Она интересовалась, как развиваются мои отношения с руководством института и Научного Ведомства. Она стала моим единственным советчиком в тактике моей борьбы, если мою замедленную агонию можно назвать таким громким словом. Впрочем, я готовился все же к некоторому реваншу. Поэтому и взялся за цикл статей, в которых последовательно рассказал о причинах отставания педагогической науки. Я показывал, как в короткий срок может любой человек овладеть педагогическим мастерством. Анализировал причины, мешающие созданию новой школы. Вот в этих статьях я как раз и разграничил подлинную государственность от мнимой, ведомственной. Я разрушил пресловутые замки с крепостными стенами, выдернул на свет божий всех стражников, охраняющих ведомственные барьеры. Господи, какой же шум поднялся тогда! Президент трижды собирал свой синклит. Но и у меня оказались сторонники. И не только в стенах педагогических ведомств. Газета затребовала обстоятельный ответ в связи с публикацией моих статей. Оксана вела в те дни себя так, будто она одержала десятки побед. Она швырнула на кособоковский стол мои статьи.　

— Зачем? — возмутился я.　

— Пусть знает, я ему сто раз говорила!　

— Ты же его любила?　

— Того, кого я любила, нет уже в живых…　

Так уж случилось, но мои статьи попали в руки ответственных работников Совмина, которые в то время непосредственно работали над постановлением по совершенствованию трудового воспитания. И меня, к моему великому удивлению и радости, включили в состав комиссии, которая разрабатывала постановление. Конечно же, увольнять сотрудника — участника государственной комиссии, было делом неразумным, поэтому меня снова на неопределенное время оставили в покое. Снова наступила передышка, а за нею последовали и какие-то изменения.　

Когда мое положение улучшилось, Кособоков заметил:　

— Опять к тебе фортуна повернулась. У тебя вышла брошюрка, подарил бы мне…　

Я чувствовал: он хочет помириться со мной. А я не хотел. Но брошюрка была со мной, и я вытащил ее из портфеля…　

— Ты уж надпиши…　

Не знаю, что во мне взыграло, но мне неудержимо захотелось выразить свое отношение к Эдварду: пусть знает! И я написал, кажется есенинские слова: «Был Пилат и был Иуда, еще тебя недоставало…» Поставил число и расписался.