Встречаясь с Кособоковым в этот критический период моей жизни, я ощущал, как он всматривался в меня, будто прикидывая, есть ли во мне еще настоящие жизненные силы, способные меня поднять на гребень волны. И я чувствовал, не до конца он все видит. Сомневается в чем-то. Однажды он сказал о Рогове:　

— Не подняться ему, старик. Хана теперь. Им органы заинтересовались…　

При этом Эдвард пристально на меня посмотрел, и я ему ответил:　

— Я абсолютно лояльный человек…　

Я эту же мысль и майору Чаинову внушал. И Чаинов ее, впрочем, не отрицал, хотя и проводил тонкую линию своих размышлений: «Иной раз и не ведая того, люди начинают действовать и мыслить во вред государству…» Так и сказал: «Мыслить…» Я хотел спросить у него, что это значит, но сказал совсем другое:　

— Я хочу бескорыстно и верно служить своему Отечеству.　

Я сказал это достаточно твердо и непоколебимо. И когда говорил, как бы изнутри любовался твердостью своего духа. И Чаинов уловил этот нюанс моего некоторого самолюбования, потому и заметил:.　

— И все же подумайте над моим советом, — и добавил: — Вам нужно честным трудом подтвердить то, как вы относитесь к государству и к нашему обществу.　

— Что же мне сделать?　

— Работать. И еще работать.　

— Но мне же не дают работать. Уже подготовлен приказ о моем увольнении. Помогите мне. Сделайте так, чтобы меня оставили в покое!　

Эту последнюю фразу я произнес абсолютно искренне. Я говорил так, будто тот, кто мешал мне, вовсе не связан с этим Чаиновым, а на самом деле я знал, что именно он и ему подобные регулируют мой социальный статус, мои социальные муки и мои падения. Это все понял Чаинов.　

— Хорошо, — сказал он, — я постараюсь вам помочь… Постараюсь, но многое и от вас зависит…　

И я весь ушел в работу. На какое-то время я отвлекся от теории. Всецело отдался практической деятельности — учителя, дети, школа.　

Тогда-то и появилась в «Правде» статья о моем опыте. Я читал эту газету поздно ночью, запершись у себя дома. Нелепые, предательские слезы выкатились из моих глаз: автор хорошо говорил о нашем начинании, намекал на то, что некоторые ответственные товарищи не понимают значимости эксперимента, не помогают и даже мешают работать. Я думал: «Это победа. Это признание. Теперь все должно измениться к лучшему». И действительно, после публикации школе оплатили кое-какие счета, прислали бригаду маляров для покраски крыши. Я говорил правдисту: «Ну теперь все!»　

— Не думаю, — отвечал он. — Это только начало. Все будет зависеть от того, насколько стойкими вы окажетесь в этой развернувшейся борьбе.　

— Я не до конца вижу смысла этой борьбы. Не понимаю ее природы. Ведь люди, отвечающие за образование, должны быть заинтересованы в нашем опыте.　

— Но вы же сами мне рассказывали о монополии на пустопорожние методики. Поэтому не надо обольщаться…　

— И сколько продлится эта борьба?　

— Это никому не известно. По крайней мере, это всерьез и надолго.　

Он был прав. Через месяц был поставлен мой отчет на Президиуме. Я уловил дух недоброжелательства сразу.　

И опять, как шесть лет назад, все повторилось.　

Были выступления. Суровые приговоры, а не выступления. Мне не дали заключительного слова. Но я потребовал. Я настоятельно требовал, чтобы мне дали несколько минут, не более пяти. Я сказал довольно спокойно, что только так, а не иначе я вижу развитие новой школы. И не отступлю от предложенного проекта, даже если Президиум станет меня четвертовать. Я так и сказал: «Четвертовать!» Это словечко взбесило Президента, так мне потом объяснили. Тогда я ни черта не понял, так как Президент свое негодование проявлял однозначно: чуть-чуть покашливал. Как только такое интеллигентное покашливание прорезало тишину, так все мгновенно набрало скорость. Первым выскочил академик-секретарь Пискунов. Он с ехидной улыбочкой спросил:　

— А что скажет по этому вопросу заведующий Отделом Эдвард Александрович Кособоков?　

Это был продуманный удар. Вопрос шел как раз врознь с покашливанием Президента. Сразу все стало на свои места. Глава синклита перестал покашливать. Мелкими глотками он цедил минеральную воду: ему всегда ставили «Ессентуки» № 17. Он был доволен не только тем, что заданный вопрос был направлен против меня и Кособокова, точнее, был рассчитан на окончательное отторжение меня от Кособокова, но и тем, что вопрос бил одновременно и по «старикам», которые все же цепко держались за свои понятия высокой порядочности. Им было неприятно, что на их глазах сейчас должна была произойти подлость. Они отлично понимали, что на мужественный поступок не способен сейчас Кособоков: не станет рисковать. Не допустит, чтобы Президент еще раз закашлял. А если это так, то он, Кособоков, в общем-то, уже не опасный для них, должен отказаться от самого себя и еще раз заложить своего бывшего единомышленника.　

И Кособоков понимал, что пойди он теперь против меня, он не наживет себе капиталу в ученой епархии, а что он, как человек, уронит себя в глазах коллектива. Он знал и другое: если Президент после его ответа закашляет, худо ему будет потом. И Рискунов затаился. А потом распишет Президенту: «Здесь не Попов виноват, здесь все Кособоков втайне проделывал!»　

Компьютерное мышление Кособокова мигом сработало. Он, правда, еще не подобрал форму подачи своего ответа. Он несколько растерянно глядел на Рискунова. И Рискунов, сузив глаза, спросил:　

— Что же вы, товарищ Кособоков, молчите?　

Я тоже напрягся, хотя обо мне и забыли совсем. Я знал, что Кособоков не станет меня защищать. Но как ему удастся выкрутиться из создавшейся ситуации, это было мне неведомо. А Эдвард, могучий Эдвард (какое имя, черт возьми, прямо-таки королевское, шекспировское!), он нашел точно такой ответ, какой требовался от него, не Президенту и Рискунову, а всей епархии от науки. Он принял вид достопочтенного восточного имама, положил руку на сердце, склонил голову и в доверительно-кающихся интонациях произнес:　

— Я со всей откровенностью признаюсь в своей вине. Я недосмотрел многие недостатки. Упустил, передоверил. К тому же сказалось пагубно на работе школы и мое долгое отсутствие, был в длительных командировках. Полагаю, мы за короткий срок сумеем ликвидировать все указанные здесь недостатки и наведем порядок в этой школе, если, разумеется, Президиум нам доверит.　

— А как вы смотрите относительно смены руководства школы? — проговорил снова академик-секретарь Рискунов. — У нас создалось впечатление, что товарищ Попов не справится со своими обязанностями. Школа, знаете, не полигон для прожектерства…　

Снова накалилась обстановка. У меня было желание крикнуть им всем: «Слушайте! Я сам уйду. Немедленно уйду». Но я этого не сказал. Потом мне сказали, что я очень жалко улыбался, когда Рискунов сделал этот финт. Кособоков смутился: даже он не ожидал такого поворота дел. Но компьютерное мышление снова просчитало ситуацию и выдало единственно верный (по Кособокову, разумеется!) вариант:　

— Да, пожалуй, это самое верное решение.　

— Какое? — улыбнулся Президент.　

Это была уже игра. Высший класс аутодафе.　

— Освободить товарища Попова от занимаемой должности директора школы, — сказал Кособоков.　

И тут произошло не совсем мне понятное. Я не знал еще, насколько тонко и умело в высших педагогических сферах проигрываются такого рода ситуации. Невидимые нити сотнями метров опутывают присутствующих, и не ведомо никому, кто и как дергает за концы и сколько еще витков будет намотано на седые головы мудрецов. Что будет означать вопрос, который сейчас задаст Президент, никому еще не известно, но будет скоро понятен ужасный смысл сказанного:　

— А что там у нас с финансовой деятельностью в этой школе?　

Поднялся Костомаров:　

— Незаконные приобретения на сумму шестьдесят пять тысяч рублей, недостача на сто шестьдесят шесть рублей, списанного оборудования, но имеющего место в действии, на сумму шесть тысяч рублей…　

— Достаточно, товарищ Костомаров. Вы когда закончите проверку?　

— Сейчас к проверке подключились ОБХСС и КРУ, думается, что через месяц закончим.　

— Вот тогда и сделаем, товарищи, окончательные выводы.　

К удивлению присутствующих, поднялся я. Мне нередко помогала какая-то легкая нравственная сила, я ее иначе и назвать пе могу. Эта сила вдруг рождалась именно конкретной ситуацией. Я попросил слово для справки, этак аккуратно, правда, несказанно волнуясь, заикаясь, достаточно красноречиво заикаясь, что вполне могло сойти и за поведение окончательно перепуганного. Дали слово для справочки. И я сказал:　

— Здесь допущена неточность. Незаконных приобретений значительно больше. Станки, оборудование, инструмент, различные приспособления, машины — все это мы достали бесплатно с помощью наших шефов, все эти ценности зафиксированы в отдельных книгах, которые проверяющие лица не приняли во внимание. Здесь также не сказано и о том, что директор Попов недостаточно решительно боролся с хищением, которое осуществлялось в школе с ведома товарища Костомарова. И два слова относительно педагогики. Мы создаем школу, как того требует жизнь, а не ваша схоластическая теория. В свое время пытались уничтожить Макаренко, потом вы объявили прожектером и едва ли не врагом народа Сухомлинского, теперь вы хотите дискредитировать опыт Святко, Анохина, Рогова, Качурина и многих других. Найдется и на вас управа.　

Я ушел с трибуны, прежде чем они успели опомниться. Я вышел из зала, а они сидели несколько секунд, не шелохнувшись. Потом не то чтобы закашлял Президент, он поперхнулся.　

Мне потом Григорьев сказал (ему, должно быть, понравилось, как я вел себя на Президиуме), так вот Григорьев сказал, что за последние двадцать лет он впервые видел, как Президента вывели из себя.　

— Чем же это все кончится? — спросил я.　

— Батенька ты мой, здесь нет проблем.　

— То есть?　

— Никаких то есть. Надо уходить тебе, батенька. На Научном Ведомстве свет клином не сошелся. Поезжай в Лихорадово. Отличное место.　

— Я не могу так уйти. Они мне дело шьют.　

— Это чепуха. Уйдешь — все забудут.　

— Нет, я никуда не уйду сам.　

— Напрасно, батенька. Напрасно. — И он поджал губы.　

Потом пошли странные и непонятные дни. Меня вроде оставили в покое. Но вокруг меня что-то определенно происходило. Что-то неутешительное, блокадное. Перевели моих помощников.　

Я бы не обращал внимания на все эти естественные перемены, если бы противники не посягнули на самое сердце моей работы: под разными предлогами (занято помещение, специальные контрольные и прочие) детей просто не пускали на мои занятия. И наконец настал момент, когда и такая смелая Соснова сказала:　

— Не могу больше вас держать под своей крышей. Не будем вдаваться в объяснения: нам надо расстаться.　

А дети между тем спрашивали:　

— Почему нет занятий? Почему вы не боретесь? Мы знаем, что происходит! Мы не уступим просто так!　

Однажды ко мне пришли Леня Орлов и Люда Соснова. Они сказали:　

— Мы договорились с Дворцом культуры. Нам предоставляют помещение и сцену.　

Я глядел на ребят и был несказанно счастлив тем, что они были со мной, они готовы были защитить и меня и то дело, которое мы с ними начали. Мы перешли во Дворец культуры, и я почувствовал, как оживаю снова.　

Я ставил с детьми спектакли, писал новые сценарии, изучал в соответствии с исторической темой пьесы какие-то специальные источники — и эта работа не только меня увлекла, она дала возможность найти выход моим обидам, моему горю.　

Нам помогало время. Каждый новый день будто работал на нас.　

Наши импровизированные спектакли, собственно их и спектаклями назвать нельзя было, — это были открытые дискуссии по прочитанным текстам, это были размышляющие рассказы о том времени, которое беспокоит каждого гражданина нашей страны.