Как научный сотрудник, я стремился не только разработать нечто вроде методик для объяснения трудных литературно-исторических тем, но и дать учителям живой материал, обобщенный в виде кинозаписей уроков, конференций, диспутов, бесед. Я попросил помочь мне в этом Каспирова, воспользовавшись нашими давними отношениями. Впрочем, старик увлекся не меньше моего поисками духовно-исторических начал. Я даже слегка побаивался этого его чрезмерного увлечения. Он следил за каждым моим шагом и нередко подсказывал мне удачные решения той или иной проблемы. Он тоже считал, что я нашел правильный путь соединения исторического и духовного.　

Я раздавал детям опубликованные исторические материалы, а затем мы вместе пытались ответить на главные вопросы. Среди них на первом месте были такие: «Почему бывшие революционеры, прошедшие через царские застенки, через пытки колчаковцев и петлюровцев, не выдержали испытаний в сталинских казематах?», «Почему сталинизм так живуч?», «Почему авторитарная сила продолжает удовлетворять людей?», «Что такое административно-бюрократическая система, созданная Сталиным и его окружением?» Эти вопросы волновали нас всех.　

Позиция Каспирова стала понятна мне позднее, когда мы однажды разговорились. Его отношение к этому было двойственным: он осуждал злодеяния, с одной стороны, а с другой, оправдывал, как он говорил, «сильную и умную власть вождя». Кособоков же относился к моей затее настороженно-иронически:　

— Оx, не тем вы занимаетесь, ребята! Вся эта шумиха нужна, чтобы увести народ от сегодняшних проблем… Поверьте мне!　

— А мы как раз и занимаемся только сегодняшними проблемами, — отвечал я. — Даже Валентин Александрович может это подтвердить. Так ведь? — оборачивался я к Каспирову.　

— Не совсем так, — уклончиво говорил Каспиров. — Время сейчас смутное. Лучше бы подождать, чтобы оно отстоялось. А вместе с тем ребята растут— ждать некогда, — опять эта двойственность, не поймешь, что думает в действительности.　

Руководство школы опасалось, что мы своими занятиями разовьем в учениках что-то вроде экстремистского реваншизма. Но этого мы не замечали. Напротив, ребята трезво и объективно оценивали обстановку двадцатых и тридцатых годов. Они точнее взрослых понимали, что и как происходило в те дальние времена. Почему они все понимали вернее, чем взрослые, было для меня загадкой.　

Рогов заметил как-то: дети намного современнее нас.　

И это так. Когда я спросил Леню Орлова, почему с родителями или другими учителями они не всегда находят общий язык, он ответил: «Большинство людей старшего поколения считает, что пора остановиться с разоблачением последствий культа личности Сталина. Для нас это звучит так: «Пора прекратить говорить правду. Нельзя до конца доверять». А мы хотим и полной правды, и полного доверия».　

«Главное, чтобы не было лжи», — сказал Некалин. И хотя он сказал, казалось бы, обычные слова, ребята как-то сразу ожили, точно Некалин открыл для них какую-то истину. Вообще я замечал, как дети преображались, когда говорил Некалин. Он сумел завоевать их сердца. Они за последнее время сблизились, точно у них была общая тайна, которую надо было тщательно скрывать. Мне казалось, что я не все знаю о Некалине. О его тайнах, его скрытых намерениях. Многое из того, что он делал, я не принимал. Его система физического и духовного закаливания была слишком жесткой. Он практиковал голодания, большие физические нагрузки. Ребята спали на досках, без подушек и одеял, в какие-то периоды не ели сахар, но употребляли соль. В последнее время среди подростков это стало модой.　

— Для чего такой перебор? — спрашивал я.　

Некалин улыбался. Каспиров возмущенно заметил:　

— Рахметовщина.　

— Ожидание новых испытаний! — подсказал Рогов. — Что ж, надо быть реалистом. Один чудак вчера на дискуссии прямо сказал: «Все будет еще…»　

— И вы готовитесь к новым испытаниям? — спросил я.　

— А почему бы и нет? — пожал плечами Орлов.　

— Дело не в испытаниях, — возразил Грабов, — а в самопроверке…　

— А откуда может взяться в душе чистое, как вы говорите, родниковое начало, если не избавиться от шлаков в нашем организме? — Это Слава Кленов перебил Грабова вопросом.　

— Думаю, что это не так, — сказал я. — Очищать тело, чтобы очистилась душа, — эта идея несостоятельна, хотя в ней и нет ничего дурного. Душа набирает новую силу только в битвах социального плана, в битвах за свободу и справедливость.　

— Мы этот путь тоже не исключаем, — ответил Орлов. — Больше того, мы разрабатываем программу действий.　

Я с тревогой посмотрел на Некалина, и он беспомощно улыбнулся.　

— Я не против программ, но я против нелояльных действий, — заметил я. — Есть что-то безнравственное в том, чтобы привлекать к социальной борьбе неокрепшие души.　

— Владимир Петрович, вы же противоречите самому себе, — заметил Грабов.　

— Противоречу, — ответил я. — Но мое противоречие направлено на поиск меры. Я боюсь что-либо утверждать наверняка. В этом, наверное, и состоит та грань истины, без которой не может быть подлинной борьбы за свободу и справедливость. Эту грань утратили в свое время многие революционеры двадцатых годов, потому и потерпели поражение.　

Я говорил путано и сложно, но казалось, что меня дети понимают. Все, кроме Орлова. Орлов спорил, не соглашался, говорил о том, что пора действовать и безбоязненно врываться в жизнь.　

Несколько дней спустя он подошел ко мне и спросил:　

— А кто был во главе партии до 1925 года?　

— Ленин, — ответил я. — А почему ты спрашиваешь?　

— Потому что Ленин не был руководителем партии. Он был Председателем Совета Народных Комиссаров. Троцкий был военным наркомом, Рыков заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров, Каменев — председателем Моссовета, Зиновьев — председателем Петроградского Совета депутатов трудящихся, Бухарин главным редактором «Правды», ну и затем были народные комиссары: просвещения — Луначарский, здравоохранения — Семашко, сельского хозяйства — Яковлев, торговли — Розенгольц, иностранных дел — Литвинов и так далее. А во главе партии кто был? — Орлов пристально посмотрел на меня и сказал: — Я этот вопрос и отцу задал, а он у меня, как вы знаете, работает в обкоме партии, заведует сельскохозяйственным отделом, но и он ничего вразумительного мне не сказал. Тогда я повернул вопрос по-другому: «А когда были созданы райкомы, горкомы, обкомы как самостоятельные административные единицы?» Но и на этот вопрос он не ответил. И тогда я спросил: «Послушай, отец, а без твоего отдела работали бы колхозы и совхозы?» Он сказал: «Вот куда ты гнешь, сынок. — И добавил: — Не в том направлении у тебя мозги работают. Партию надо укреплять, а не расслаблять за счет ненужных разговоров о сокращении аппарата. Наша сила в обкомах, райкомах и горкомах. Запомни, сынок, не будет этих органов, не будет и Советской власти». Я сказал: «Но ведь Советская власть — это Советы депутатов трудящихся». А он ответил: «Советы — это приводные ремни партии…» И еще он сказал, что наш клуб не тем занимается, надо поинтересоваться, откуда у учеников берутся нездоровые настроения. И вообще я понял, что многие очевидные вещи старшему поколению кажутся непонятными, сложными и неразрешимыми.　

— Например? — удивился я.　

— Например, вопрос о направлениях современной борьбы за обновление общества. Многие считают, что надо покончить со Сталиным, добиться гласности, сделать так, чтобы бюрократические органы стали небюрократическими. А проблему надо ставить по-другому: как, — он надавил на это слово, — надо изменить все устройство социальной системы, чтобы она исключала, — опять надавил Леня, — ситуацию сталинизма, трусливого безмолвия, само существование бюрократического аппарата.　

— Ты очень сложно говоришь, — сказал я. — Скажи ясное.　

— Да ведь очень просто. Пусть существует партия, пусть будет однопартийная система, но пусть каждый член партии выполняет конкретную работу, несет конкретную ответственность за определенный участок деятельности той или иной отрасли. Не нужны над директором совхоза, завода, школы, НИИ или театра еще и специальные люди, которые бы ни за что не отвечали, а руководили бы вообще…　

— Ты предлагаешь ликвидировать административные органы партии?　

— Именно, — ответил Орлов. — Я сказал об этом отцу…　

— И что же ответил он тебе? — спросил я.　

— Он сказал: «Не руби, сынок, сук, на котором сидишь». Сказал и пошел спать… А потом мы долго с ним не разговаривали. А вчера он нашел у меня на столе мою рукопись, где я сравниваю последствия двух революций: французской и нашей, Октябрьской. Он ругался как никогда. Полез на меня с кулаками. Прибежала мама. Потом бабушка. А отец кричал: «Не потерплю у себя в доме антисоветчика. Своими руками прикончу!» Откровенно говоря, не хочется идти домой. Пока буду ночевать у Феди, а там видно будет. Может быть, куда-нибудь уеду…　

У меня сердце ухнуло. Я почти побежал искать Некалина.　

— Вы не совсем верно ориентируете ребят!　

— Вы имеете в виду Орлова? Он растет самостоятельным и мыслящим человеком.　

— Но его образ мыслей может привести к беде.　

— А как бы вы отнеслись к человеку, который шестнадцатилетнему Владимиру Ульянову сказал: «Рано, братец, заниматься революцией, надо окрепнуть душой…»?　

Я ничего не ответил. Не стал говорить с Некалиным.

Он меня чем-то стал раздражать. И это раздражение укрепилось после взбучки, полученной от Кособокова.　

— Ты с ума сошел?! — кричал он. Твои занятия привели к тому, что дети собираются создать новую партию.

— Сейчас время свободных инициатив, — пытался я улыбнуться.　

— Что ты несешь?! Твоим Орловым уже занимаются органы. Кто этот Некалин? Что он строит из себя новоявленного пророка?　

Я стал защищали Некалина. Но потом мучительно размышлял, кто же такой Некалин?