Мне были приятны споры между взрослыми и детьми, которые возникали после моих исторических рассказов. Во время этих споров исчезал некий барьер, всегда существовавший между учениками и педагогами. Спор шел на равных. И я вовсе не кривил душой, когда говорил, обращаясь к ребятам или к педагогам, сидевшим на моих занятиях: «Я не могу объяснить вам это положение. Попробуйте вы это сделать». Вот и в тот раз спор начался с предположения Рогова:　

— Мне кажется, вы обеляете Сталина, — сказал он.　

— Я не знаю, насколько документально поданы факты, но то, что Сталин у вас не выглядит дураком, как это сейчас везде и всюду стараются показать, — это замечательно, — заметил Некалин.　

— Здесь вовсе не обеляется Сталин, — сказал Виктор Грабов. — Но нам надо разобраться в том, кто же они были, все эти великие пострадавшие?　

— А имеем ли мы право судить? — Это Рогов.　

— Да-да, как же быть с великим заветом: «Не судите, да не судимы будете?» — Каспиров повернул свою лысую головку в сторону Рогова.　

— По-моему, мы и не судим, — ответил Некалин. — Мы через историческое пробираемся к самим себе.　

— Вам это что-то дает? — спросил я у ребят.　

— История помогает понять и политику, и жизнь вообще, ответил Леня Орлов.　

— А я хочу разобраться в личности Сталина и в тех, кто уступил ему власть, кого он казнил. Это всех ребят интересует, — ответил Грабов.　

— И все-таки было у него что-то такое, чем он держал других? — Леня Орлов спрашивает.　

— Говорят, он в совершенстве владел искусством управлять людьми. Так ли это? — вторит Орлову Грабов.　

— В чем же ему уступали другие члены Политбюро? Как ему удалось сначала всех привлечь на свою сторону, а потом уничтожить? — наседает Федя Субботин.　

И я снова им начинаю рассказывать, читать записи.　

— Есть какие-то вещи, о которых я знаю наверняка. Вот о них и буду говорить. Безусловно, многие члены ленинского Политбюро были творческими, талантливыми людьми. Литераторы, публицисты, художники. Каменев любил поэзию, литературу. Писал книги о Герцене, Чернышевском, о Брюсове и Андрее Белом. Бухарин в свободное время рисовал. Троцкий писал книгу за книгой в самые трудные для страны годы. А Сталин большую часть времени посвящал конкретной практической работе. Перед ним горы отчетов, справок, резолюций, решений, сводок, докладных, заявлений. Каждый документ он тщательно изучает и тут же принимает меры: звонит, ссорится, снимает с должностей, назначает новых лиц — ему даны права и полномочия — секретариат! У Троцкого, Зиновьева и Каменева от этой нетворческой работы скулы воротит. Только с железной выдержкой можно усидеть перед завалом папок, скрепленных и сшитых бумаг, конвертов, телеграмм. Черная работа — для черных. Коба делает черную работу партии. Коба властвует в аппарате. Троцкий создает проекты административно-военного бюрократизма, а Коба создает бюрократическую реальность, где он командует, создавая мощный аппарат управления, подавления, регламентации, Он приходит в свое присутствие ночью, просиживает до утра, а иной раз не уходит из-за стола и утром. Он обнаруживает десятки и сотни ошибок, которые успели сделать и Троцкий, и Зиновьев, и Каменев.　

«Кто подписал распоряжение от 15 января о назначении Семыкина на должность председателя энского губкома? Кто санкционировал назначение этого матерого белогвардейца на партийную должность? — вопрошает Сталин, отлично зная, что бумага подписана Каменевым. — Это же безобразие! Мы дни и ночи здесь не спим, думая над тем, чтобы не было срывов, а тут одним росчерком пера все наши усилия насмарку, коту под хвост! — В комнате собирается народ. Слушают. Сталин продолжает: — Кто подписал это вредительское письмо, которое может обернуться нам кровью сотен невинных людей?! Я это просто так не могу оставить! Надо немедленно писать докладную в Политбюро!» И это все произносится в присутствий членов Политбюро и того же Каменева. Сталин на страже порядка, организованности, дисциплины. Он — Робеспьер революции! И гордится своей ролью…　

Я пытаюсь обнаружить ту сложную связь, которая существуем между будущим «великим кормчим» и Лениным. Пытаюсь спросить у ребят:

— А как же Ленин должен был реагировать на эту деятельность Сталина? Как он должен был реагировать, скажем, на такое обращение Сталина:　

«Владимир Ильич, это как раз то самое разгильдяйство, которое граничит с ренегатством, архипредательством, отступничеством. Надо немедленно наказать виновных, иначе мы утонем в безответственности. Я непременно напишу докладную».　

«Напишите», — коротко отвечает Ленин. Он занят другими делами: как удержать власть, как выжить, как не повторить прошлых ошибок, как объединить, казалось бы, необъединимое, и, наконец, практическим вопросом: где и как достать хлеб, как повысить производительность труда хотя бы на три, на два, на один процент по сравнению с пресловутым 1913 годом?..　

На очередном заседании ЦК Сталин докладывает: «Нельзя больше выносить в нашем аппарате безответственность и хаотизм. Я предлагаю вашему вниманию материал о совершенно недопустимых поступках наших уважаемых членов Центрального Комитета. Я не хотел бы называть этих товарищей по фамилии, каждый сам себя узнает, но так дальше поступать мы не можем. Как получилось, что большевик Солонин, член ревкома, бедствует и не может жить с семьей в шесть человек в нормальных условиях, а бывший дворянин и штабс-капитан Еремин получает отличную квартиру с запасом топлива на две зимы? Меня интересует, почему подписавший письмо Еремина отказал товарищу Солонину? Какими соображениями руководствовался член Центрального Комитета?»　

«Да скажите же, о ком идет речь?» — не выдерживает Ленин.　

«Владимир Ильич, — говорит Сталин. — Разрешите все же не называть имена товарищей. Сегодня я бы хотел просто перевести разговор, так сказать, в этическое русло. А вот другое письмо с резолюцией: «Дорогой Феликс Эдмундович, убедительно прошу по возможности освободить из-под стражи Осоргина, арестованного по делу комитета помощи голодающим и больным». Товарищи, секретариат ЦК и ВЧК располагают серьезными данными об антисоветской деятельности Осоргина, у которого под видом помощи голодающим собирались с весьма сомнительными целями и намерениями разные враждебные элементы. Товарищ Дзержинский здесь присутствует и подтвердит, что я не искажаю факты. Если товарищу Дзержинскому поручено обеспечить государственную безопасность, так пусть он и отвечает за нее. А если он ошибется или будет нуждаться в помощи или в совете, у нас для этого есть наш Центральный Комитет, где каждый может высказать свои соображения по любому поводу. Я не стану больше называть фамилии, факты. Я прошу, чтобы мы не нарушали тот организованный порядок, который введен Центральным Комитетом и Советом Народных Комиссаров. Если я в чем-то не прав, прошу меня поправить…»　

«Прав. Во всем прав», — говорят как-то разом Ворошилов и Микоян.　

На конференциях, на съездах, на совещаниях, на различных заседаниях в различных ситуациях Сталин всегда выступает в одной и той же роли: блюстителя порядка, дисциплины, охранителя государства. Он один только знает, как надо уточнить, поправить, что добавить, что убавить, какое слово каким другим словом заменить, какое слово убрать из текста. Он один знает, какая ошибка была сделана в самую решительную минуту совещания, войны, наступления и отступления, принятия резолюций, решений, постановлений. Он ночи не спит, готовится, копает, находит и постоянно выносит на прилюдное обсуждение, невзирая на лица, на групповые интересы, на логику развития событий. Он — страж истины, правды и организованности. Эти достоинства больше всего ценит Ленин. Он постоянно настаивает: «Товарищи, больше точности, деловитости и ответственности! Меньше фразерства, фантазии и отрыва от реальной действительности». И все знают, что область фантазии за Бухариным, Троцким, Каменевым, Зиновьевым. А кто воплощение собранности и деловитости? Конечно же, Сталин. И вырабатываются ожидания на сталинское поведение. Если он уж встал, то непременно скажет что-то важное в таком духе: «Все это хорошо, но мне бы хотелось поправить, и это непременно надо сделать, ибо здесь я вижу угрозу революции…» Замечания Сталина всегда очевидны, примитивны, аксиоматичны. Например, все знают, что хлеба нет. Сталин встает и докладывает: «Хлеб нужно достать сегодня, иначе революция погибнет». Все это правильно, как и то, что завтра он скажет: «Надо немедленно наладить производство топливных брикетов из торфа, иначе революция погибнет». Если кто-то возразит Сталину, он непременно выступит с поправкой, с уточнением, с оправданием. И если опровергнутый с чем-то не согласится, Сталин обязательно вновь возьмет слово и вновь докажет, что его замечания крайне важны, ибо если их не учесть, революция погибнет.　

«С Кобой лучше не связываться», «Тише, Коба идет», «Меня до сих пор подташнивает, когда вспоминаю поправки Кобы», — это о нем говорят соратники. Пока что соратники изволят шутить и неведомо им, что Коба уже давно в мыслях своих внес существенные поправки в их телесную конституцию, то есть попросту счел, что головы у них совершенно лишние. А пока идет двадцатый год, год суровых испытаний, когда ничего еще не устоялось, когда все только складывается. И они все — власть! И потому Коба только лишь делает уточнения и поправки, невзирая, казалось бы, на лица. Вот утро, 23 сентября 1920 года. Началось третье заседание девятой конференции РКП(б). Председатель говорит: «Слово по личному вопросу предоставляется т. Сталину». Итак, по личному вопросу два маленьких замечания. Сталин докладывает: «Первое, заявление товарища Троцкого, что я в розовом свете рисовал положение на фронтах перед наступлением на Варшаву, не соответствует действительности. Чтобы убедиться в справедливости этого моего заявления, достаточно прочесть мои статьи в «Правде». Далее, заявление товарища Ленина о том, что я пристрастен к командованию Западного фронта, тоже не соответствует действительности. Тот факт, что мы не взяли Варшаву, — мелочь, но дело в том, что мы в тот момент не только не были в состоянии взять Варшаву, но сами стояли перед крахом, возможность которого не учло военное командование. Если бы в то время командование заявило ЦК, что состояние фронта неважное, я не сомневаюсь, что ЦК временно отказался бы от линии наступательной войны… Это же сделано не было. Повторяю: то, что мы не взяли Варшаву 16-го — это мелочь. Но то, что мы очутились неожиданно перед катастрофой, — это оплошность командования. Вот почему я требовал расследования фактов. Настоящие мои заявления я считаю необходимым зафиксировать письменно».　

Позднее, года через два, Сталин уже будет оформлять свои «поправки» специальными документами, которые, как правило, подписывают несколько членов Политбюро. Вот одно из таких писем в Политбюро от 29 марта 1923 года. Оно направлено против Троцкого и подписано Зиновьевым, Сталиным, Каменевым, Томским, Рыковым, Бухариным, Калининым, Молотовым. Письмо сочинено Сталиным: его стиль, его въедливая манера придираться к каждому слову. Подписавшиеся отмечают, что подготовленные Троцким тезисы единодушно одобрены на Пленуме ЦК, затем была выбрана комиссия, чтобы вынести эти тезисы на Политбюро. И вот тут-то начались поправки. И вот что пишется в письме: «Текст этих поправок членам ЦК и кандидатам ЦК известен. И мы спрашиваем каждого члена ЦК: что неприемлемого в этих поправках для большевика? Поправка первая (о роли сельского хозяйства) почти буквально повторяет то, что изложено на этот счет в последней статье т. Ленина, встреченной всеобщим сочувствием, и что до сих пор было совершенно общепризнанным для всех членов партии. Да, эта поправка действительно имеет по «своему содержанию программный характер». В этом т. Троцкий совершенно прав. Надо было только прибавить: программный характер абсолютно признанный во всей нашей партии. Совершенно неверно, будто эта поправка не вяжется с самим характером тезисов т. Троцкого. Тезисы т. Троцкого тоже подходят к этому вопросу, но разрешают его неправильно. Сбивчивая и политически неверная терминология относительно «хозяйственно-педагогического» значения деятельности Советского государства в сельском хозяйстве крайне опасна».

В таком духе следуют одна за другой поправки и уточнения к единодушно принятым тезисам Троцкого. Логика подписавших документ такова: пренебрежение к поправкам приведет к расколу партии, к катастрофе государства, «объективно дезорганизует партию». Письмо о «поправках» заканчивается такими словами: поэтому мы просим Пленум ЦК прежде и раньше всего дать оценку по существу двух наших поправок. Мы твердо надеемся, что Пленум громадным большинством присоединится к нам». Конечно же, Троцкий, ознакомившись с этим документ том, сделал попытку переговорить с Каменевым и Зиновьевым, но те, должно быть, его успокоили: «Стоит ли расстраиваться по таким пустякам. Тезисы-то в основном приняты и одобрены». — «Дело в другом, — мог бы ответить Троцкий, — дело в том, что это ваше письмо не только напрочь отрицает мои тезисы, но и дискредитирует меня, как члена Политбюро. А потом, поймите, эти поправки — невероятная глупость. В поправках нет ни мысли, ни, по крайней мере, дельных замечаний». — «Но ты это уж слишком, коль так ставится вопрос, давай продолжим разговор на Пленуме».

Только такой поворот дела и нужен был Сталину. Со всей дотошностью он на Пленуме изложит то, как член Политбюро Троцкий совершенно игнорирует правильные замечания своих товарищей, замечания Политбюро и таким образом ставит себя как бы вне контроля, вне партии. Он будет говорить о том, что без полного единодушия и единства партия может оказаться в очень трудном положении, ибо все скрытые разногласия, оттенки, группировки в любой момент могут прорваться наружу и ослабить работу организации. Поэтому все обязаны сейчас в целях согласования и устранения всяческих антипартийных трений заботиться о сплочении партии, бороться с элементами, стремящимися поставить себя вне партии, то есть вести фракционную деятельность.　

Цель этих многочисленных «поправок» была одна — создать конфликт, впутать в разрешение этого конфликта многих людей, провести тщательную подготовительную работу по сплочению большинства, способного дать беспощадный бой найденному противнику.　

Троцкий не знал, как не знали Каменев, Зиновьев, Бухарин и другие о том, какая большая организационная и разъяснительная работа велась в период подготовки к Пленуму секретариатом…