Сухая прядь шевельнулась на кособоковском лбу — должно быть, кто-то приоткрыл окно, — и мне стало по по себе. В одно мгновение развернулись передо мной последние месяцы нашей дружбы-вражды. Поразительная штука: он и мертвый меня притягивал. А когда был жив? Всякий раз, оказываясь изгнанным, я, как побитая собака, приползал к нему. И тогда последнее мое изгнание завершилось моральной агонией.　

Собственно, никакого изгнания как такового не было. Просто была закрыта моя тема, свернут мой эксперимент в школе, и я остался без дела. А новой темы мне никто не давал, и создавалось впечатление, что у меня нет никаких обязанностей. Я несколько раз обращался к Кособокову, чтобы он взял меня в свой Отдел, но он считал тактически неправильным сам факт моего перехода в научное подразделение, которым он ведал.　

— Они только этого и ждут, — рассуждал он. Они — это Григорьев, Рискунов и Ларионов. — Ждут, чтобы сразу стукнуть по нам двоим. Нет, мы не дадим им такой радости. Мы раскусили их маневр. Дудки.　

Я молчал. Что-то не верил я ему, а возражать не мог. Приговоренным себя ощущал. Рад был любому участию. Он это понимал. Видел меня побитого, раздавленного, приниженного. Пытался успокоить:　

— А чего тебе? Солдат спит, служба идет. Зарплату платят, ну и черт с ними…　

Тогда впервые я задумался, насколько же внутри себя — раб. Меня никто не трогал, никто не контролировал, а я изнемогал от непонятности моего положения. В научной жизни — это особое испытание. Тебя заключают в своего рода социальную барокамеру, вышибают почву из-под ног, потом происходит какая-нибудь беда, и все заканчивается катастрофой. Или проще: конкурс — и ты не избран, тайное голосование — и тебя нет. Но до тайного голосования было еще два года, и я чувствовал, что мои противники, должно быть, ищут другой ход. Я не был уверен, но предполагал, что к моим бедам был причастен и Кособоков. Он держал меня на поводке. Он не хотел меня принимать в свой Отдел и добивался, чтобы я на него работал. Потому и сказал мне во второй раз:　

— Ты поговори с Сосновой. Она ведет в школе любопытный эксперимент по проблемам семейного воспитания. Ты мог бы подключиться к ее исследованию.　

В последние годы меня всецело захватили история, социальная психология, политика и искусство — в их сплаве.　

Когда я заикнулся Марине Владиславовне Сосновой о работе, сразу понял: она все обговорила с Кособоковым, им был нужен именно я со своей новоисторической темой. Еще понял, что Кособоков опять осторожничает, как бы не желает «засвечиваться» (мало ли как обернется жизнь!), а поощряет Соснову, чтобы она меня взяла на эту еще нигде не зафиксированную историко-политическую проблему да пристегнула ко мне в качестве помощников Некалина и Рогова.　

В душе я радовался тому, что мне представилась возможность поработать в сосновской школе.　

— Школа была очень и очень средняя, — пояснила мне Марина Владиславовна, — но кое-что можно и в ней делать, и мы уже сделали. Великолепные ребята, интересуются искусством, философией, политикой. Если бы вы повели у нас что-то вроде историко-литературного или историко-философского клуба — было бы просто замечательно.　

Первая встреча с девятиклассниками просто поразила. Не я их, а они меня экзаменовали. Вопросы их меня сначала насторожили.　

— А как вы относитесь к декабризму? Вы бы стали поощрять декабристские настроения у ваших учеников?　

— Котлован» Платонова и «Бесы» Достоевского — это одна и та же тема. Не так ли?　

— Вы читали Флоренского и Бердяева?　

Я отвечал на вопросы и удивлялся осведомленности ребят. Поражался их интересу к глубинным процессам истории и философии. Сказал им об этом.　

— Видите ли, — степенно отвечает крепенький такой парнишка, должно быть лидер класса, Леня Орлов, сегодня просто считается неприличным не знать ничего о Бердяеве или Федорове.

— У них все очень просто написано, — выразил свое отношение Федя Субботин.　

— Святая простота, — иронично улыбнулся Виктор Грабов: и было непонятно, к кому относится его реплика — к философам или к девятикласснику Субботину.　

Я стал встречаться с ребятами почти каждый день.　

— А вы готовы сделать этот последний шаг? — настойчиво спрашивал меня Леня Орлов. Я смотрел на него: как же мне знакомо это нетерпеливое стремление переделать мир! Его глаза горели, кулаки были сжаты. И он требовал от меня прямого ответа: готов ли я пожертвовать своим благополучием во имя торжества великих идей.　

— Да нет у меня и теперь никакого благополучия, — отвечал я, стараясь смягчить его крутость. В последнее время меня этакая напористость раздражала. — Я думаю, пока каждый, кто стремится переделывать мир, не станет сам совестливым, добрым, никакого переустройства мира не получится. Именно этой идеей меня притягивает Бердяев, о котором постараюсь вам рассказать в следующий раз.　

— Кто определит, что мы стали совестливыми и добрыми? — спросил Грабов.　

— Чего же тут определять? Это и так будет видно, — заметил Федя Субботин.　

— Нет, все-таки и вы на мой вопрос не ответили, — снова за свое взялся Леня Орлов. — Мы знаем, что вы много лет ведете борьбу в педагогике. И если бы на весы были поставлены…　

— Моя жизнь и мое дело? — продолжил я его мысль и, улыбнувшись, ответил: — Я бы предпочел жизнь.　

— Когда предается человеческая жизнь, нет ни жизни, ни дела, — Федя чувствовал, что изрек нечто важное. И ребята это почувствовали.　

Мы уже собирались расходиться, когда Леня Орлов снова повторил свой вопрос, но уже несколько в другой форме:　

— Как вы считаете, чтобы что-то изменить в мире, нужна организация? Сильная организация, способная очистить нашу страну от бюрократической нечисти, от карьеристов и расхитителей?..　

— Орлов мечтает о хунвейбинах, — засмеялся Грабов.　

Орлов как будто не заметил этого и спросил:

— Как бы вы отнеслись к созданию новой партии в стране или новой молодежной организации?　

— Затрудняюсь ответить на этот вопрос.　

— А почему?　

— Ленька, прекрати! — Люда Соснова набросилась на Орлова.　

— Это важный вопрос, — ответил Орлов.　

После каждой встречи я думал о том, как похожи эти ребята на Святко, Рогова, Оксану, Майбутнева и Покровкина. Как все в этом мире повторяется. Но кто знает, может быть, наступит час, и из теперешних школьников появятся свои кособоковы, каспировы и Григорьевы? Когда и как происходит это разделение людей на праведных и грешных, на честных и бесчестных? И что надо делать школе, чтобы в жизни было меньше зла и неправды, жестокости и коварства? Я не мог ответить на эти мучительные вопросы. Поэтому и тянуло меня к тем великим мученикам, которые своим жизненным подвигом выстрадали право на истину, обрели ее…