Он раньше меня стал директором школы, и о нем говорили, что он второй Макаренко. Первая статья обо мне называлась «Педагогическая поэма Владимира Попова». Наши мозги были завалены одним и тем же педагогическим мусором: главное коллектив, а не личность! Будут труд и хозрасчетные мастерские — будет и нравственность! Детская радость — превыше всего, и нет места печали в бравом школьном общении! Во многом совпадали наши вкусы и социальные ориентации. В наших лицах и манерах была та раскованная дерзость, которая приобретается лишь крутым и трудным детством, когда сомнительные занятия соединяются с риском, насилием и опасностью. Мы исповедовали сильную личность и стремились воспитывать нравственно и физически здоровых людей. Мы любили литературу и мечтали в молодости написать «роман века», а между тем печатали очерки и статьи в разных изданиях, очерки и статьи о нашем педагогическом труде, дидактичные и тяжеловесные.　

Не лишенные экстремизма, мы вели себя так, будто уже взяли бога за бороду: почем зря отстаивали свои убеждения, не ведая того, что эти убеждения были довольно грубой смесью бодряческого оптимизма и ограниченной рассудочности.　

Мы хотели быть реформаторами. К этому звала нас тогдашняя оттепель 56–57 годов. Кособоков врывался в педагогические аудитории, как буря. Он сметал существующие программы, проекты учебников, способов развития детей. Ему, как и мне, казалось тогда, что мы утверждаем подлинную демократию, за которую готовы пойти на любой крест. Так считали мы, наверное, потому, что к тому времени дороги к крестам были смыты реабилитационной волной: уже был расстрелян главный палач страны, уже прозвучали правдивые слова на XX съезде партии, уже были открыты шлюзы для новой жизни.　

Подогреваемые ложным бесстрашием, мы с открытым забралом рвались в неведомый бой, на сто процентов убежденные в своей абсолютной правоте. Я говорю «ложным бесстрашием», потому что страх сидел во мне и в нем, ибо оба мы были пострадавшими и оба, не сговариваясь, скрывали свое прошлое. Его отца преследовали в том числе и за то, что он слишком рьяно проводил коллективизацию, а моего отца сгноили в болотах Севера, потому что он делал попытку сопротивляться коллективизации. Я иногда думал о том, что, может быть, именно кособоковский отец и лишил меня детства, сделал сиротой, обрек на нищенство, заронил в мою душу страх, от которого я никогда не избавлюсь. Думаю, что Кособоков, напротив, считал, что по отношению к моему отцу его отец был прав: надо же было ликвидировать кулачество как класс, хотя мой отец никогда не был не только кулаком, но даже и зажиточным крестьянином. Его вина состояла лишь в том, что он в 1930 году построил себе дом, который приглянулся одной сельской сволочи, писавшей доносы и служившей на побегушках у таких важных персон, как Кособоков-старший. Хотя мы и не говорили о Прошлом, а все равно в подтексте наших отношений всегда было внутреннее стремление освободиться от пут, которыми спеленало нас Прошлое. В первое время, то есть в оттепельный период, эта струя была родниково чистой. Под влиянием перемен мы создавали новые школы, и нашими лозунгами были: самоуправление, демократия, творческий коллектив, производительный труд, развитие педагогического творчества. Только к концу оттепели я будто очнулся и стал корректировать ту педагогику, которую мы сообща с Эдвардом утверждали. Тогда-то и произошел у меня первый конфликт с ним. Я говорил:　

— Мы оба создавали с тобой праведную казарму, а не новую школу. В наших установках есть все, кроме личности ребенка.　

— Ты хочешь свернуть меня к педологии. Не выйдет! Наша педагогика имеет дело прежде всего с коллективом, и только коллектив гарантирует развитие личности.　

— А ты не задумывался над тем, почему Макаренко содействовал изгнаниям и даже репрессиям тех педагогов-гуманистов, которые начинали создавать новую школу с Крупской, Луначарским, Блонским, Иорданским и другими?　

— Ну, милый мой! — изумился Кособоков. — Макаренко, как тебе известно, сам ждал, что его вот-вот заберут. Об этом рассказывает его жена, Галина Стахиевна. А то, что он создавал систему воспитания диктаторского типа, то это давно известно, наша задача очистить Макаренко от авторитаризма.　

— Стоп! Разве авторитаризм можно очистить? Как ты считаешь? Например, кто-то из педагогов говорил: «Я за хороший диктат, потому что я по природе своей диктатор, по темпераменту, по типу крови». Выходит, что ты в конечном счете за диктатуру учителя в школе. За более мягкую диктатуру, без репрессий, наказаний и унижений.　

— Я за железную дисциплину, — отвечал Кособоков, — которую устанавливают педагоги вместе с детьми.　

А потом наступил второй период нашей жизни, период, который нынче именуют застойным, здесь идейно мы во многом разошлись, ибо на этом этапе Кособоков меня предал, так по крайней мере я считал. В середине шестидесятых годов самого Кособокова вышвырнули из его знаменитой школы, впрочем, тут же Эдварда, как талантливого человека, взяли в Научное Ведомство, предложив ему защититься по совокупности опубликованных работ. Меня вслед за ним постигла та же участь. Я тоже защитился, и мы сделали попытку создать совсем новую школу: он был в роли научного куратора, при его Отделе была моя школа, и я в роли организатора эксперимента.　

В этот период я продолжал заниматься исключительно проблемой антиавторитарного воспитания, Кособоков меня поддерживал, но сам в запретную остроту не лез, приговаривая:　

— Так можно лишиться, брат, всех основных приварков, а это не престижно.　

Сказать, что Кособоков был циником или стяжателем, который готов продать себя за похлебку, я не могу; в Кособокове жил своей сложной жизнью его крепкий талант, который иногда вырывался из него, и он забывал о том, что надо дорожить «приварками», влезал в самую гущу педагогических боев, спохватывался потом, каялся, ему никто не верил, а он снова забывался, снова кого-то защищал, а потом, видя, что его защита ставит его самого на край гибели, предавал того, кого защищал, оправдываясь:　

— Тактика требует гибких отступлений. Ни в коем случае нельзя уступать троглодитам занятых позиций. Надо укрепляться, это даст возможность потом помогать по-настоящему талантливым людям…　

— Есть закон, — отвечал я ему. — Если в нравственные побуждения или действия вкраплена хоть крохотная частичка безнравственности, то все нравственные замыслы и действия обречены на перерождение…　

— Опять ты за свои фанаберии. Я и сам знаю, что цель не оправдывает любые средства. Это в теории. А жизнь оправдывает и насилия, и обманы, и даже…　

— Предательства, — подсказал я.　

— Устал я от твоих теоретических закидонов.　

И он предал меня и делал отчаянные попытки объяснить, что это предательство вовсе не предательство, а проявление его мудрой тактики, которая на новом витке с удвоенной силой даст ему возможность взять реванш, защитить меня, подняться на новую высоту.　

И только в третий период нашего общения (скажу точно, с 1985 года) я понял, насколько сложны эти проклятые переплетения Христовых и антихристовых действий, насколько опасны рассудочно-логичные ухищрения нашего ума, делающего уступки дьяволу, злу.　

— А истинных причин-то так никто и не узнает, почему они сознались, почему стали себя оговаривать, — сказал однажды — было это совсем недавно — Кособоков, рассматривая коньяк на свет. Я тут читал одного историка, который утверждает, что мы не можем отречься от сталинизма, потому что отречение от самих себя невозможно. Мы любим в себе именно сталинизм. В этом наша единственная, биологическая потребность.　

— Потому что сталинизм — явление отнюдь не только отечественного производства. Это явление мирового масштаба: Цезарь, Наполеон, Гитлер, ты это хочешь сказать?　

— Не совсем это. В сталинизме есть и здоровое начало. Если мы это сумеем понять, мы поймем и самих себя, и то, каким следует строить будущее.　

— Ты очень близок к сегодняшним мерзавцам, которые готовы оправдать и жертвы, и репрессии, и возможные варианты возвращения к Прошлому.　

— А я еще раз хочу тебе сказать, пока мы не узнаем истинных причин, почему такие стойкие люди, как Бухарин, Каменев, Зиновьев, Рыков, все, одним словом, не то чтобы сломались, а воспели славу Режиму, который их казнил…　

— Эти причины объяснены! — Я вскочил. — Их многократно на разные лады перепевали. Известно, например, что Сталин лично изложил Каменеву и Зиновьеву условия их поведения на процессе, а затем Вышинский и его подручные, например, такой дьявол, как следователь Черток, эти условия каждый день вдалбливали в заключенных, чередуя эти вдалбливания с пытками и издевательствами, угрозами и обещаниями.　

— И какие же это, по-твоему, условия? — Он, прищурившись, взглянул на меня и хмыкнул.　

Я разозлился: в стране — перестройка, и казалось бы, моя правота, растоптанная было этим проклятым застоем, должна восторжествовать, ан нет, напротив, меня вновь втаптывали в грязь, выползли наверх подставные лица Ларионова, Григорьева, Рискунова, их называли пристроившимися к перестройке, но от этого мне было не легче.　

Господи, думал я, как же все меняется в этом мире! Когда-то Ларионов шел в одной упряжке с Кособоковым, взлетел на высокую должность заведующего отделом НИИ воспитания, в хрущевскую оттепель стал певцом демократии и школьного самоуправления, а потом в годы застоя стал утверждать авторитарную карательную педагогику, сомкнулся с Рискуновым, который сделал карьеру (стал директором НИИ) на том, что уничтожил последние демократические преобразования в школе, возникшие в реформу 1958 года. В стороне будто стоял член Президиума Научного Ведомства Григорьев, наблюдал за борьбой Кособокова и Ларионова, с которыми воевал, в свою очередь, Рискунов воевал с обоими, потому что Президиум устраивала эта война. Григорьев попеременно поддерживал то Ларионова, то Рискунова, то Кособокова: воистину осуществлял принцип — разделяй и властвуй!　

Мне чужды были их мелкие распри, подсиживания, наветы. Я уходил от клановых игр. Эти игры меня интересовали лишь с одной стороны: хотел понять природу авторитаризма, для этой цели и влезал в Прошлое. Я все глубже погружался в чтение материалов, связанных с гибелью тех, кто даже не сопротивлялся в сталинских казематах, а может быть, сопротивлялся, да мы этого не знаем. Я искал причины их самооговоров, и мой интерес был отнюдь не чисто исторический; Пытался в своей душе найти объяснение тому, каким я был все эти годы, какими были мои близкие друзья и каким мне быть в ближайшем будущем. Я стал чувствительным к социальной лжи. Считал: меня в нее не затащить. Теперь, когда жизнь в основном прожита, не влезу я в новую петлю. Пусть лучше сдохну таким, каким стал теперь, освободившись от пут. Я перебирал в памяти те ситуации, когда высвечивались посулы мне, те же гнусные «приварки», о которых постоянно твердил Кособоков, а я отказывался заглатывать крючки, воротил рожу, чтобы и случайно не соблазниться приманкой, и когда это удавалось, вдыхал свободной грудью. Как же прекрасно чувствовать себя сознающим свою честность, свою свободу от кланов, где надо периодически вымарывать совесть, получать блага за недостойные поступки! Я думал о некоем законе нравственного взаимообмена: отдал крохотку чистой своей души, тут же взамен получил щепотку дьявольской гадости, и она пошла по тебе, по нервам, по крови, по телу. Я говорил об этом Кособокову, а он улыбался, впрочем, соглашался со мной, сетовал на обстоятельства: такова, дескать, жизнь.　

Влезая в трагические ситуации погибших и пострадавших, я пытался осмыслить моменты и собственных падений, и падений тех, кого я знал. Когда у меня случались беды вслед за проявлением моей честности или принципиальности, Кособоков замечал, успокаивая: «За все надо платить, брат. Доброе имя немало стоит, в наши дни». — «Чем же платить?» — «Тут плата особая: побои, лишения…» Однажды я не выдержал и спросил его: «А чем ты расплачиваешься за «приварки»?» Он промолчал, а я добавил: «Есть только одна форма расплаты за те подачки, которые выбрасывают своим шавкам сильные мира сего». — «Какая же это расплата?» — насторожился тогда Кособоков, но я перевел разговор на другую тему — почему-то стало стыдно…　

И вот сейчас опять он щурился и спрашивал: «Какие это условия?», будто не понимал, что я имею в виду. Я ответил кратко:　

— Предательство! — И добавил: — Для меня важно понять механизм этой сделки. Механизм сделки Добра и Зла.　

— Скорее двух Зол, если ты имеешь в виду борьбу Сталина со своими врагами.　

— Не совсем так. Зло раскаявшееся, зло измученное и истерзанное непременно становится добром, иначе все становится бессмысленным.　

Я говорил о том, что Каменев и Зиновьев после двух лет мучений оплатили свои грехи, они преобразились духовно, и именно это преображение и необходимо было Сталину. И вот очистив их души, подготовив их к великой своей социально-нравственной акции, именуемой Процессом, он поставил перед ними условия, а точнее, только одно условие: повести себя предельно честно, предельно нравственно, а это означало: признаться во всех своих преступлениях — убийство Кирова, заговор против других вождей, — им был дан последний шанс — сделать это предельно убедительно, чтобы массы поверили и чтобы убедить весь мир в правоте первой страны в мире, строящей во вражеском кольце социализм, нужны не просто пламенные речи, нужны высокие доказательства, нужно, чтобы эти доказательства представили единомышленники Троцкого, нужно, чтобы изнутри взорвался враждебный Сталину мир.　

— Я думаю, что Сталин учил дознавателей: надо по потолку пройти, в лепешку разбиться, но заставить бывших революционеров с отмытой совестью заговорить в полный голос, пойти на последние жертвы, может быть, даже и умереть, то есть выполнить последнюю волю партии и ее вождей, — продолжал я. — А за это, конечно же, будет какая-то скидка их семьям, может и выпустятдетей из застенков, дадут хорошие дачи, помогут получить образование и жить вполне в нормальных условиях. Ведь Каменеву обещали, что если он на процессе выполнит все условия, то его двух сыновей выпустят из тюрьмы, где они находились фактически в качестве заложников, а его, Каменева, в скором времени помилуют, даже заготовлено решение о помиловании, которое показали Каменеву, показали и пообещали, что и его, Каменева, вместе с Зиновьевым отправят на их собственнее дачи, которые, кстати, рядом расположены, и сидите себе, пишите мемуары, разрабатывайте теории…　

— К чему ты эту бодягу развел?! — ожег взглядом Кособоков. — Уж не думаешь ли ты, что что-то разгадал?..　

— Не думаю. Я убежден, что сталинизмом создан предельно простой механизм отлавливания человеческих душ. Согласись, тебя ведь тоже поймали на крючок. Тогда, в шестьдесят пятом, ты понадобился им, и они тебя привлекли, чтобы ты пел под их команду, ты стал петь, и они отвалили тебе все твои «приварки»: зарубежные командировки, новую квартиру, правда, тебе не дали ещё членкорства, но за это нужно будет еще вымараться.　

Я захмелел и наговорил Кособокову много разного. Он не вытерпел, распахнул передо мной дверь и выставил меня. Я уходил и кричал:　

— Ты у братца своего спроси, за что мерзавцам дают «приварки»! Каспиров знает!