Я мучительно искал тогда иных, гармонических путей движения к идеалу. К тому времени уже написал и опубликовал работу, в которой раскритиковал разные виды авторитарности. Среди них я описал подробно административную, где насилие соединялось с бюрократическим формализмом, методическую, где культ метода заслонял и принижал личность ребенка, где «новаторский подход» утверждал манипулирование детьми, возводил в абсолют средство, а не человека. Кособокова насторожило мое описание «идеологической авторитарности» — я так сформулировал свою идею: живое дело подменяется политической трескотней, состоящей на лозунговых заклинаний, тупого догматизма и ловкой конъюнктурщины. Он сказал:
— Это опасно. Не так могут понять.
— Пусть понимают как хотят.
О ком говорил Кособоков, я не знал. Да и он не знал толком. «Они» — это те, кто у власти, кто следит за незыблемостью сложившейся и устоявшейся системы.
— Ты подкапываешься под святая святых, — предупредил Кособоков. — Потом, зачем тебе эти намеки на «тоталитаризм»? Не надо усложнять педагогические явления.
И тут я вскипел:
— Я хочу слышать того Кособокова, который еще пять лет назад говорил, что тоталитарность и авторитарность — синонимы. И здесь и там манипуляция общественным сознанием, злоупотребление властью, доверием, народной отзывчивостью и, наконец, утверждение «идолов» абсолютной тотальной власти. Лживая лицемерная идеология — вот что такое наша педагогика, порожденная «революционным сталинизмом». Я такую педагогику укреплять не буду. Ее надо разоблачать.
— Но это надо делать поумнее, мой друг. Поумнее, — смягчился Кособоков. — Вот о либеральном авторитаризме ты лучше написал. Кого ты имел в виду, когда писал о нем, не меня ли?
— Если сказать честно, то и тебя, и себя. Надо искать авторитарность не только в грубых ее формах, но и в тонких сплетениях зла, в ловких умах талантливых людей.
— Мне нравится твоя искренность, — рассмеялся Кособоков. — Но как ты будешь преодолевать эту авторитарность? Где средства, где методы, где приемы?!
Это было больное место. Я, конечно же, не знал этого. Точнее, я знал, чувствовал, как надо работать с детьми, но понимал, что система будет крепко держать нас.
Я мучительно выписывал модель новой школы. Мне понравилась в свое время мысль Роберта Винера: моделью кошки может быть только другая кошка, рождена ли она еще от одной кошки или же синтезирована в лаборатории. Я занялся синтезированием. Создавать модель школы в отрыве от кособоковской лаборатории я не мог, поскольку он был полуофициальным руководителем и моей школы. Я согласился на такой вариант, потому что другого способа получить право на педагогический эксперимент у меня не было. Кособокову нужна была реальная школа, в которой он мог перепроверять свою систему. Модель, им разработанная, представлялась не то чтобы безграмотной, она казалась мне предательской и отступнической, потому что Кособоков не только отказался от прежней своей сути, он еще и добавил все то гнусно-конъюнктурное, что меня отталкивало.
Однажды он посмеялся: «Она, эта моя суть, на антресолях валяется. Двадцать толстенных папок, начиная от индустриального труда и кончая методикой разведения цветов в оранжереях. Кому-нибудь сгодится. Каким-нибудь палеонтологам. А может быть, и я займусь обобщением, когда выйду на пенсию!»
На первом месте у него оказалось воспитание не творческой, а исполнительской личности, не свобода, а необходимость, не права, а обязанности.
— Твой братец Каспиров мне как-то рассказывал о том, что в колымских лагерях был создан настоящий образец коммунистического воспитания. Твоя модель приближается к этому образцу, — сказал я однажды.
— Что, поделаешь, — развел руками Кособоков. — Мы на новом этапе возрождаем то, что закладывалось на первом этапе строительства социализма.
— Опять ты заговорил штампами. Ты загляни еще раз в твои разработки: в твоей школе нет ни ритмики, ни хореографии, ни музыки, ни театра, ни сочинительства…
— Было все. Выкинули. Мне сказали: «А кто пойдет в солдаты, в рабочие, в нефтехимию, в шахту кто полезет?!» А ты про ритмику!
— Придет время — хватятся. И шахте, и нефтехимии, и солдатам нужны ритмика и хореография! Давай попробуем практически делать новую школу. Принципиально новую. Ты меня прикроешь и ни за что не будешь отвечать. А я буду в этой школе осуществлять и гармоническое воспитание, и самоуправление, и самовоспитание. У нас же с тобой здорово получалось! Мы умеем работать. Просто тебе на какое-то время нужно будет закрыть глаза.
— Это же не иголка, тут глаза не закроешь!
— И все же кое-что можно успеть сделать, а там, глядишь, и время изменится…
Надо отдать должное дальновидности Кособокова. Он согласился со мной — я стал организатором эксперимента, а он научным руководителем. Опять же он стал научным руководителем не по приказу, а на основе словесной договоренности. В научных педагогических кругах тогда с приказами не торопились: все должно отстояться, утрястись, притереться!
До прихода в эту экспериментальную школу за моей спиной был немалый директорский педагогический стаж, была защита диссертации, публикации, а главное, был, если можно так сказать, опыт борьбы, взлетов и падений. Кособоков знал: не стану я слепым исполнителем его воли.
Нет, Кособокову было бесполезно говорить о том, что современному образованию недостает культуры, а культуре — образования, что беспомощность педагогических построений происходит оттого, что педагогика на сто лет, не меньше, отстает от современной науки и техники, что духовный потенциал общества в целом в несколько раз превышает школьный, педагогический. Впрочем, все это знал Кособоков. Он не знал только, каким образом эти недостающие звенья восполнять. Он не признавал отдаленных средств приближения к цели. Человек, тяготеющий к технике, отрицал технологию, отрицал компьютеризацию образования.
— Американцы пишут, что они много средств заплатили в свое время за то, чтобы ввезти в Соединенные Штаты систему программированного обучения, — говорил Эдвард. — А теперь готовы заплатить столько же, чтобы вывезти эту систему за пределы своей страны. Культура, развивающая лишь материальную сторону без соответствующего прогресса духовного, подобна кораблю, который, лишившись управления, теряет маневренность и неудержимо мчится навстречу катастрофе. Это я тебе твоего любимого Швейцера процитировал. Я полностью согласен с нашими «старцами» (так он называл ветеранов педагогической науки), которые крепко держатся, чтобы сохранить суверенность в этом вопросе. Они грудью станут, чтобы не допустить в нашу школу эти самые всякие новшества и технические изобретения, в том числе и компьютер.
Он задумался, некоторое время мы молчали. Вдруг он спросил:
— Ты скажи, как конкретно ты будешь строить новую школу?
— Скажу. Я избавлю детей от лишней загруженности. Ты знаешь, какая перегруженность школьных программ, дети почти не бывают на воздухе, не занимаются спортом…
Об этом я мог бы говорить сколько угодно и где угодно.
Это моя больная тема. Я приводил данные о катастрофическом снижении здоровья детей (заболевания — от рефракции глаз и кишечно-желудочных до сердечно-сосудистых и нервных). И это — начиная с первых классов! Психические расстройства, нервные срывы и даже случаи самоубийства во многом объясняются тоже чрезмерной загруженностью школьников, принижением их достоинства в школе и дома, разобщенностью в детской среде, которая нередко предъявляет жесткие и несправедливые требования к личности ребенка. Я получаю немало писем, среди которых есть и такие: «Мой ребенок боится ходить в школу, она ему ненавистна».
Но Эдвард прервал меня:
— Поконкретней.
— У нас есть все реальные возможности быстро и без особых материальных затрат развязать узел противоречий. Вот уже двадцать лет в педагогике идет спор по одному вопросу: как учить? Но ни «новаторы», ни «консерваторы» почти не затрагивали проблему «чему учить». Между тем наши достижения в области образования и опыт мировой культуры диктуют изменение содержания образования таким образом: 45 процентов учебного времени отдать на освоение дисциплин гуманитарного цикла, 25 — на физическое развитие, труд и эстетическое развитие и 30 процентов — на преподавание естественно-математических дисциплин. Такой вариант учебного плана я уже подготовил.
— Ну тебя понесло, брат…
— Так мы никогда не поймем друг друга, — сказал я. — Ты положительно не хочешь слышать меня. Слышать, понимаешь, слышать! Моя модель школы умещается на одной страничке. Посмотри!
Тут я дал промашку. Лицо Эдварда потемнело. Я сказал «моя модель». Не должен был я так говорить. Я должен был сказать «наша модель» или «модель, которую разрабатывает лаборатория». Мог бы найти еще и другой удобный вариант, например: «Та модель, которую и ты разрабатываешь, вмещается на одной страничке. Я просто обобщил твои мысли». Он бы понял такой ход. Он бы оценил. Впрочем, как сказать. Ни черта бы, наверное, не оценил. Стал бы дух вытравлять: «А это еще зачем!», «Ох и не выношу я этой зауми…»
А я был тогда на взлете и чуть-чуть опьянен успехом: моя модель понемногу претворялась в жизнь. Я ощущал, что происходит вокруг меня чудеса. Я достигаю успеха не за счет авторитарного нажима, а за счет того, что развертываю перед коллегами механизмы развития человеческой личности. Тот же принцип, что Эдвард продемонстрировал мне с дядей Васей, только на позитивной основе.
— Так в чем же суть твоей модели? — повторил он подчеркнуто сухо.
Я протянул ему листок и стал пояснять:
— Смотри. Первый этаж — чистая технология. Здесь все рассчитано, включая материально-техническое и правовое обеспечение, производительный труд, компьютеризацию, новые методы обучения, игру, искусство, спорт, и главное, здесь, заложены все виды деятельности учащихся…
— Да, накрутил ты, брат, тут с первым этажом: все у тебя забито, ребенку и передохнуть некогда. Не школа, а концлагерь, брат, — жестко остудил Кособоков мой пыл.
«Опыт лучших школ мира свидетельствует об усиленной загруженности школьников воспитывающей деятельностью. Царскосельский Лицей, кстати, признанный в США непревзойденным образцом воспитательно-образовательной практики, имел такое расписание занятий — пять часов в первой половине дня и пять — во второй, плюс в свободное время чтение литературы, сочинительство, духовно-творческое общение. Итого набирается примерно до 15–16 часов полезной, свободной и регламентированной деятельности. Такое же количество часов отводится на образовательно-воспитывающую и самообучающую деятельность и в современных школах развитых капиталистических стран (США, Японии, Италии, Франции, Англии). По восемь-девять часов работают только в социалистических и слаборазвитых странах.
Никто никогда не говорил о том, что в коммуне имени Дзержинского ежедневный рабочий день коммунара состоял из шестичасового рабочего дня плюс шести часов школьных занятий и клубных. То же можно сказать и о школах Оуэна, Песталоцци, Шацкого, Корчака и других.
Если мы хотим воспитать сильного человека, человека, способного помогать другим, человека гармонически развитого, мы должны с детства приучить подрастающее поколение трудиться, трудиться духовно, интеллектуально, физически, творчески. Это главное условие борьбы с потребительством, бездуховностью и праздностью, наркоманией, хулиганством, неприспособленностью к жизни. Лень — мать всех пороков, а безделие — мастерская дьявола. Тут альтернативы нет: только всесторонне развивающий труд способен воспитать Гражданина и Человека. И здесь могут и должны быть интегрированы усилия школы, семьи, клубных и внешкольных учреждений, библиотек…»
— Видишь ли, — продолжал я, — сфера свободного общения достаточно велика, поскольку за счет новых форм обучения высвободилось время для индивидуального развития каждого.
— Опять индивидуальное развитие?! Как ты не можешь понять, что и обучение и воспитание у нас коллективное, и никто и слышать не хочет про всякие там индивидуальности.
— Как это никто?
— Есть такая инстанция, как Ученый совет. Есть и другая инстанция — Президиум Научного Ведомства. Тебе, слава богу, там еще не обламывали рога, а меня трепали и не раз.
— Но человек-то все равно мыслит индивидуально, а не скопом. И развивается он не за счет мозгов товарищей. Ему самому надо работать. Индивидуально. От этого никуда не уйти. И эта работа не есть индивидуализация. Ты все путаешь.
Он пропустил мою реплику мимо ушей, спросил:
— Ну а дальше что? Что на следующем этапе?
— Дальше развернут характер отношений. Самая широкая демократизация всей жизни школы. Единая демократическая система управления. У нас нет выбора. Только демократические…
— Нужно и то и другое. Без авторитарности тоже далеко не уедешь.
— А это совсем разные вещи. Демократия не исключает силы влияния. Но… Гуманизм всегда авторитетен, а не авторитарен. Потому что авторитарность есть злоупотребление властью.
— Опять ты сбиваешься на бесклассовые, вневременные формы мышления.
— Классовое как раз и состоит в том, чтобы защищать все прогрессивное на этой земле, где бы оно ни находилось.
— За это тебе так всыпят, брат.
— За что?
— За идеологические диверсии! — и Кособоков рассмеялся. И видя, что я готов вскипеть, сказал примирительно: — Ну ладно, не горячись. Нужно правде смотреть в глаза. Реальность надо видеть, а не парить в облаках.
— Я и вижу реальность. У нас есть все возможности, чтобы построить новую школу, причем с минимумом затрат. Ты же это знаешь лучше меня. Ты же был на подходах к такой школе!
— Ну, брат!.. Оставь ты в покое прежние, забавные прожектерские времена пятидесятых годов. Они сейчас ни к чему. Сосредоточься лучше на некоторых связях эстетики с этикой, на межпредметных связях, на усилении пионерской работы.
— Да как же оставить?! Ведь дело-то великое! Представь, что будет, если мы коренным образом перестроим систему детского общения, если будем приобщать детей к искусству. Японцы утверждают, что их технический прогресс выигран за счет широкой программы эстетического воспитания в начальной школе. А в США ввели в старших классах по три часа рисования. По три! Чтобы выиграть в техническом прогрессе сегодня, не просто надо, необходимо не только компьютеризацию и технизацию образования развивать, но еще шире — его гуманитарное направление, в частности, эстетическое, художественное воспитание. Тебе ли, Эд, не знать, что художественно развитый человек не способен выпускать продукцию дурного качества!
— Опять ты не за свое берешься, дружище, — засмеялся Кособоков. — Проблемы эстетического воспитания разрабатывает специальный институт художественного воспитания детей.
— Как же быть тогда, если этого нельзя и этого нельзя, если ничего нельзя?!
— А вот в этом-то и вся задачка. В том, чтобы привести экспериментальную школу в соответствии с наукой, с той теорией, которую все НИИ Научного Ведомства разрабатывают, не мешая друг другу. То есть задача состоит в том, чтобы сделать конфетку, ничего не трогая. Не меняя. Не беспокоя. Это задача почище твоих фанаберий.
— Я так не умею. И не смогу работать так…
— Сможешь, если хочешь выжить.
— Но ты отказываешься, значит, от своих идей, от первой своей школы, от всего!
— Вот и живу теперь, как видишь. Наступит время, и я наверстаю свое. А пока надо готовиться.
— А для чего тебе тогда еще один эксперимент? Этот? В этой школе? Зачем ты меня-то сюда втянул?
— Чтобы тщательно проверить отдельные блоки системы, — проговорил Кособоков сиплым голосом.
Здесь он кривил душой. Он прикрывал собой мой эксперимент на тот случай, если вдруг что-то да получится у меня стоящее. Тогда и ему слава. И надо отдать должное, он верил в мои возможности. Отрицал и верил. И в Святко, Рогова, Качурина и в Анохина тоже верил. Иначе зачем бы брал он их в свое время?
В такие минуты полного непонимания я ненавидел Кособокова. Весь его облик становился мне противным. Я искоса наблюдал за ним. Вдруг я увидел, что он крепко сдал. Нет, не потемнел, не потускнел, напротив, он лоснился. Однажды показал мне какой-то крем: «Отличная штука, впитывается мгновенно, умеют делать, подлецы!» И тогда я ощутил напомаженность его лица. Он давно вышел из прежней учительской жизни, из жизни тревог и потрясений, из жизни, где нужны гражданская смелость, отвага и бескорыстие. Он перехватил мой взгляд. Он умел понимать людские движения. Потому и подошел ко мне примирительно, похлопал по плечу. Я для него вроде бы заводная лошадка, похлопал — и все, пошла лошадка скакать. А мне стало противно от того, что я все же среагировал на его жест, заулыбался, приятно мне, когда по плечу этак запросто. А он заглянул еще раз в мои погрустневшие глаза и совсем задушевно назвал меня уменьшительно по имени и как первейшему другу:
— Тут с кондачка, браток, не возьмешь. Я тоже раньше думал этак с ходу взять Эверест. Нет, брат, кавалерийские наскоки в науке не проходят. Скрупулезность требует выдержки, терпения. А возможности огромные. Можно связаться с учеными всех институтов, приспособить их средства. Внедрить, так сказать, их методы, они тебе только спасибо за это скажут. Ты присмотрись к институтам. Не ты один ищешь — и они ищут.
Нет, Кособокова точно подменили. Я глядел на него и не узнавал. Хотелось закричать: «Где ты, прежний Эдвард Кособоков?!» А он улыбнулся, прищелкнул пальцами, стряхнул со своего блистательного французского костюма (еще не сносил) пылинку, бросил мне щегольское: «Чао» и неторопливо пошел от меня прочь. Позднее он меня будет поучать: «Все надо менять, брат. В науке все по-другому. От многих привычек надо отказываться. Даже от походки, от манеры говорить, от жестов, взглядов. Старайся ходить не спеша, вставать медленно, говорить, не комкая слов, взвешивая каждую фразу. Осваивай молчание, паузы, как методы общения. Пусть другие балаболят. А ты сиди и слушай. Постарайся отработать глубокомысленную гримасу. Да-да, именно гримасу. И не грешно перед зеркалом поупражняться. Попробуй найти свойственное только тебе серьезное выражение. Гримаса должна выражать светлый ум и скромность. Скромность во всем. А ты напялил на себя оранжевую рубаху. Наука — это тебе не цыганский табор. И ты не тореадор! А эти темноватые твои очки? Выкинь ты их, брат. И на ученых советах сиди в третьем или четвертом ряду, а не на галерке с девицами да аспирантишками. Сиди и делай вид, что ты слушаешь так, будто речь идет о присуждении тебе Нобелевской премии. Заинтересованно слушай. У них, у наших научных старцев, больше ничего в жизни не осталось: только вот эти пошлые выступления на ученых советах. Продолдонят свои глупости на трибуне — и целую неделю в счастье пребывают. Им нужны слушатели. Поэтому периодически подходи к динозаврам и говори: «Вы знаете, вот эта ваша мысль просто чудо». И говори так, чтобы эти ископаемые поверили тебе. Чтобы не почуяли подхалимажа. Не любят они этого. Или просто дурачком прикинься, этаким провинциалом, подойди и ляпни: «А где у вас можно прочитать об этом? Вы так оригинально выразили свою мысль». А потом, как ты ходишь? Сумка через плечо! Это тоже раздражает! Портфель, брат, портфель, вместительный, из желтой кожи, с двумя металлическими замками, ни в коей мере не из паршивой клеенки, настоящая должна быть кожа, это подкупает, действует, и запомни: портфель не должен быть пустым, ты не дипломат и не начальник главка, чтобы с пустыми портфелями шастать, ты ученик, ты раб, ты таскаешь в своем кофре учения классиков и основополагающие труды этих старцев. Периодически вытаскивай из портфеля то одну, то другую книгу и ройся в ней, отмечай чего-нибудь карандашиком. У тебя обязательно спросят: «Что это у вас, батенька, за фолианты?» А ты спокойно: «Ничего особенного: «Фундаментальные исследования в области психологии», «Основы генетики», «Очерки труда учителя» и книга о реформе образования в шестидесятые годы прошлого столетия». Поверь мне, это действует. Западает в башку: «Читает, сукин сын. Серьезный». И не лезь ты с выступлениями. Напротив, если тебе предложат выступить, откажись: «Ну что вы? Я еще новичок в науке!» Скажешь так — и еще один шар в лузе: скромный, не нахал, не прет, как танк. Терпеть не могут первооткрывателей. Я это на своей шкуре испытал. А тебе за так дарю всю эту непростую науку вхождения в новый мир».
«В старый», — сказал я.
«Ты не остри. Делай, что тебе старшие говорят. И никаких кошек, никаких моделей. Кстати, если тебе нужна настоящая живая сиамская кошка, могу помочь. Тут у одной моей приятельницы кошенция окотилась…»
Я промолчал.