Кособоков знал жизнь. Помню, как мельком он бросал слесарям в своей первой знаменитой школе:　

— Вы мне пену не гоните. Чтобы завтра краны были на месте. На ребят не сваливайте. Это ваша работа. Семь кранов по трояку — это двадцатка.　

Слесаря улыбались и обещали добыть краны.　

Он был строг, точен и требователен. Рассказывали: Ларионов с Цыбиными завозили оборудование, наглядность, учебники. Была маленькая недостача: два циркуля, три учебника, глобус. За все удержал Кособоков: «Порядок. Юридическая сторона должна быть в ажуре».　

И все же мне казалось, что он коварен. Вспоминаю: я директорствовал, и он меня учил, когда надо было кого-то выселить из школьной квартиры: «Ты сам не суетись. Пошли сторожа часа в два ночи — пусть отопление проверит, а в следующую ночь пусть электрик затарабанит в окошко: «Но замкнуло у вас?» И так с месячишко — сбегут!»

Мне могут сказать: да он подлец! А я отвечу его же словами: это жизнь, знание жизни. Вспомнил я и такой случай. Приехал он ко мне в школу — он в то время уже значился научным руководителем моей экспериментальной школы.　

— Ну, какие беды? — спросил у меня строго.　

— Да вот отряды сводные не удается сформировать, дублирование в органах самоуправления, с игрой не получается.　

— Это все фигня, — резко сказал он. — Как с питанием? Сантехника как? Подвалы в каком состоянии?　

— Ты в самую точку попал. Подвалы опять залило.　

— Верховодка? Или грунтовые воды? А ну пойдем глянем. И слесаря позови.　

Мы спустились в подвал.　

— Э-э-э, — протянул — да это никакая не вода. Это самая натуральная канализация, — и к сантехнику Васе: — А ну раздевайся, сукин ты сын!　

Мне стало неловко.　

— Раздевайся! Я кому сказал. Полезешь в это дерьмо. И холодильную камеру затопило? Понятно, нужно рублей двадцать, чтобы спустить воду. Так?　

— За двадцать никто не возьмется, ответил Вася.　

— Полста, — подсказал Эдвард. Вася пожал плечами. — А я тебя бесплатно заставлю похлебать эту водичку.　

— А чего вы ругаетесь! Кто вам дал право так разговаривать! — завопил Вася.　

— Ты не вопи. Я тебя под суд отдам. Статья 146, часть первая. Знаешь такую статью?.　

— А вы меня не пугайте! Я могу уволиться… И занимайтесь сами своей канализацией!　

Вася повернулся было, чтобы уйти, но Эдвард схватил нашего бедного сантехнику за плечо и, должно быть, сжал Васины косточки с такой силой, что в них что-то хрустнуло. Вася присел.　

— Это твоя работа, вымогатель чертов! — заорал Эдвард. — Это ты перекрыл канализацию! Я эти ваши штуки знаю… — и снова многоэтажно выстроенные словечки обрушились на голову сантехника.　

«Ничего себе ученый, — подумал я. — Новая наука об управлении. Точнее, старая, откуда он все это знает?!» А Эдвард между тем перешел на совершенно деловой тон.　

— Тащи ломик, — сказал он Васе. — Или монтировку.　

Мы вышли на улицу.　

Эдвард поддел канализационный люк, и Вася откатил крышку люка в сторону.　

— Этот? — спросил он у сантехника.　

— А я почем знаю?　

— Давай лучше по-хорошему! Пробку деревянную выстругал или рукава от фуфайки приспособил?　

— Какие еще рукава? Что вы придумываете!　

— Владимир Петрович, зовите свидетелей и милицию. Сейчас составим акт на вредительство. В тридцать седьмом за такие вещи к стенке ставили… Нет-нет, дорогой, сейчас ты никуда не уйдешь. Лезь вниз! — И он легонько, но настойчиво столкнул Васю в канализационную утробу. Вслед за Васей полез вниз и Кособоков. Через пять минут я услышал, как заорал Вася. Раздался голос и Эдварда:　

— Я что говорил? Что я говорил? Утоплю гада!　

— А с чего вы решили, что это я?　

— Я докажу тебе, паршивец! Докажу, когда ты будешь сидеть в камере, а потом предстанешь на суде. Докажу, раз ты не хочешь по-хорошему.　

Тут прибежала Васина жена. С ребенком на руках. Кто-то ей сказали, что Васю обижают, и она примчалась выручать.　

— Это ваша пробка? — спросил Эдвард Васину жену.　

— Ну, наша.　

— Когда он ее сделал? В этом месяце или раньше?　

— Ну в этом, а что?　

— А то, что ваш Васенька перекрыл канализацию, чтобы затопить подвалы. А потом приходил к директору и вымогал на пробивку канализации деньги. Этот фокус он повторяет уже третий раз. А теперь он пойман с поличным. Суд три года дает. Статья сто сорок шестая, часть первая.　

Васина жена оценивала ситуацию. Вася побелел, не мог поднять глаз. Прибежали работники бухгалтерии, кастелянша, кладовщица. Я не знал, что делать. И тут заголосила Васина жена:　

— Что же ты, проклятый, наделал! О нас ты подумал? Простите, люди добрые! Не ему помогите, а деточкам моим. На кого же он нас оставит?　

Я не знал, куда деваться. Жена сантехника к тому же сорвала с себя платок, волосы ее растрепались, ребенок кричал, захлебываясь, к нам подбегали дети, среди них были Женя Кременец и Боря Кривцов из Совета коллектива, прибежал и Курлыкин с дружками. А Кособоков сказал твердо:　

— Ну вот что! Довольно этой комедии! Вы идите к себе, а я сейчас приду. — Это он в мою сторону бросил, а сам взял Васю за руку и пошел вместе с ним в направлении подвалов.　

Через полчаса Эдвард вошел в мой кабинет.　

— И что ты ему сказал?　

— Вот так, братец! А ты говоришь, педагогика! Я акт все же составил. А он сейчас чистит подвал. Пусть работает, черт, и деньги завтра же возвратит за прошлые «аварии». В суд надо оформлять дело.　

— Жалко. Детей жалко, — сказал я.　

— Мне тоже жалко, но порядок должен же быть в конце концов…　

— Ну а откуда ты про пробку узнал?　

— Это уже моя тайна, — ответил Кособоков.　

— И, все же? Собственно, меня интересует нравственный момент. Ну а если бы Вася был не виноват?　

Тут я ему готов был прочесть лекцию о соотношении цели, средства и результата (к этому времени штудировал именно эту философскую проблему), о том, что дурными средствами ничего хорошего не добьешься, о том, что ежели в нравственное средство добавлена хоть толика аморальности, то и средство и даже цель обречены на перерождение. Я готов был щегольнуть и Кантом, и Гегелем, и Спинозой, и Толстым, и Достоевским. Я даже хотел ему сказать и о том, что подлинная интеллигентность (а наш педагогический труд есть самое интеллигентное дело и здесь недопустима вульгарность) гибнет немедленно, если…　

— Эх, как он взвился! Как стал ругаться! В мой адрес посыпались не только ругательства — чудовищные обвинения!　

Получалось так, что я вовсе не единичное явление, а своеобразная социальная прослойка, которая мешает развиваться и жизни, и прогрессу, что эта прослойка спекулятивно стрижет купоны и наживается на своих интеллигентских бреднях. И вообще, по его мнению, все наживаются на своих «интеллигентских закидонах», как он выразился, — кто на «левом», — кто на «правом». Точнее, правые и левые, их в педагогике полно, между собой устроили игру в перетягивание канатов — а в конечном итоге и тем и другим идут дивиденды, а дело страдает. Настоящее дело.　

Я тоже вскипел:　

— Ты не вытряхивай на меня все, что мешает тебе! Я в конце концов… — но он не дал мне продолжить.　

— Что значит не вытряхивай! Вдумайся в эту ситуацию с пробками. Этот жулик и прохвост отравил жизнь десяткам, а может быть, и сотням людей. За бутылку водки он готов уничтожить не только здание, но и нас с тобой. Затопить подвалы — шутка ли! А инфекция! Это хорошо еще, что санэпидемстанция не нагрянула…　

— Была. На прошлой неделе меня оштрафовали на двадцать рублей.　

— Прекрасно. Ты платишь двадцатку из своего кармана, а он получает за свое вредительство из государственной казны тоже двадцатку. Да почему из госказны? В смете не заложена оплата вредительских пробок. Значит, опять нарушение. Как оформили двадцатку? Безлюдный фонд? Четверть ставки технички? Липовое оформление подставных лиц? Все это незаконные дела, и тебя, мой милый, надо за них привлечь к ответственности. Тебя, завхоза и бухгалтера. Но тебя в первую очередь!　

— Да я не о том…　

— А о чем? О гуманизме? Знаю, чего ты хочешь. На этом помешались и наши общие приятели, все эти Святко, Анохины, Качурины, Роговы. Ах, как они хотят быть идеальными! Вежливыми, гуманными, ангельски чистыми! И избави бог спустить кого-нибудь в канализационный люк! Как же, для этого существуют дяди Васи. Или Кособоковы! Это твоя забота, товарищ Кособоков, возиться в дерьме, а мы созданы для другого. Мы чистую духовность должны нести. Нам противопоказаны зловония. Противопоказана вообще грязная и неприятная работа. У нас я обратился однажды к Ларионову и Святко: «Пошли, ребята, там туалеты залило…», а Ларионов: «Ты уж нас извини, мы методику разрабатываем», — и отказались. И этот Ларионов меня поучал: «Ты все дела на себе замыкаешь. Сделай так, чтобы каждый делал свое дело». Теоретически все верно, да жизнь наша такая, что приходится во все дырки лезть. Своим хребтом все добывать. А потом есть такие вещи, такие орешки, которые должен раскусывать сам руководитель. Раскусил раз — показал подчиненным и пошел дальше. Пусть знают, что мне ведомы все механизмы и все нюансы их жизни и труда. Я не мыслю себе руководителя, который знает дело либо по книжкам, либо из чужих рук. Руководитель должен знать все стороны жизни учреждения — и светлые, и темные.　

— Будто я не занимаюсь или не знаю хозяйства… 　

— Знаешь, а вот с подвалами проморгал. А потом я наблюдаю за тобой и не могу предвидеть, куда заведет тебя твоя гуманистическая фанаберия. Гуманизм в белых перчатках не делается…　

А я верил и в белые перчатки, и в гуманизм.　

«Я жил в ликующем, сладостном самообмане». И в этом самообмане была одна деталь, которую я и теперь понять не могу.　

Моя душа решительно сживалась с тем, чего не было на самом деле. То есть что-то доброе и светлое так или иначе было, зарождалось. Но именно было в зачатке, а я это светлое тут же фетишизировал и готов был не видеть темных и жестоких сторон нашей жизни. Ведь и к этому сантехнику я проникся добрым чувством. Он вместе со всеми помогал нам оборудовать мастерские, трудился в поте лица, и моя душа занесла его в списки самоотверженных и честных тружеников. Я и ходил вокруг него, как вокруг святыни: вот они, ростки нового. Те ростки, которые мы должны проецировать на детей. А Кособоков в одно мгновение раскусил Васю. Ибо у него была иная установка. Он всегда нацеливался на поиски дурных свойств человека. «Это значит узнать и пружины, двигающие этим человеком, а следовательно, и механизм управления им». — Так говорил великий прагматик Кособоков. И когда он это говорил, мне всегда делалось не по себе.　

Историей с Васей он преподал мне урок, который имел и некоторое педагогическое значение. В момент свары с этим сантехником за нами, я это приметил, неотрывно наблюдал ученик седьмого класса Шура Курлыкин. «Ты все понял?» — спросил у него Кособоков. «Да», — потупив взор, точно он был Васиным соучастником, ответил Курлыкин. «Ну и как бы ты поступил в этом случае? — Курлыкин молчал. Передавать дело в суд?» — продолжал спрашивать Кособоков. Курлыкин поднял свои невинные глаза, и мне показалось, что они подернулись слезой. Он смотрел жалобно, и мне была понятна его мысль. «Значит, в суд не надо передавать?! — резко спросил Кособоков. — А что же делать? Так оставить? А если он завтра снова чего-нибудь другое придумает? Ну что, Курлыкин, молчишь? Это мы не проходили, это нам не задавали, так, что ли?»　

А здесь, в кабинете, Кособоков мне сказал, как бы доказывая Шуре Курлыкину:　

— А глядя на этих Васей, и наши дети осваивают психологию потребления, психологию безнаказанного хищения и даже вредительства. Ты, конечно же, с этим не согласен! Как же, нарушается гуманистическая линия, — и Кособоков скривился так, точно надкусил что-то чересчур сладкое и приторное. А потом, поморщившись, сложив губки бантиком, промычал насмешливо, картавя, — маленький принц, Экзю-пе-е-е-е-ри-и!　

— Ты напрасно, — сказал я. — Я рад тому, что Курлыкин именно так отреагировал на поступок Васи. Ему жалко его стало. По-человечески жалко…　

— А, вот где собака зарыта. Жалость. А кладовщиков и поваров тебе не жалко, которые должны были в этой жиже возюкаться, а себя тебе не жалко? А детей, у которых могла вспыхнуть эпидемия, тебе не жалко?! Ненавижу это слюнтяйство! Ненавижу!!! — Кособоков орал так, что секретарша приоткрыла двери, в глазах ее был испуг. — Ничего, ничего, это мы беседуем, — успокоил ее Эдвард.　

Кособоков уехал, а я размышлял.　

И все же он в чем-то не прав при всей своей правоте. При всем своем могучем знании жизни. Лучше проиграть в малом, но выиграть в большом. Нужна абсолютная защищенность личности. Каждого. В воспитательном учреждении эта защищенность становится и методом, и средством воспитания. Конечно же, здесь налицо противоречие. Может быть, одно из главнейших. И разрешать его кособоковскими средствами преступно. При всей его правоте — преступно!