Я хотел дружить с ним. Жаждал истинной дружбы. И про себя отметал все неистинное в нем. И не говорил ему об этом. В этих моих тайных подсчетах и обнаруживалась — я это теперь понял — моя подловатость. Кстати сказать, приметил я такую штуку: стоит человеку зарекомендовать себя в чем-то, даже добиться признания, как тут же доброжелатели и единомышленники начинают копать. И что ищут? Изъяны. Главным образом изъяны. И эти ищущие успокаиваются, когда их находят. Это относится не только к живым. Мне один педагог с радостью заметил однажды: «Думал, у Пушкина, или Достоевского, или у Булгакова не было нравственных компромиссов. Я успокоился, когда нашел у них «проколы». А природа этого успокоения проста: раз великие шли на сделки с совестью, значит, и мне можно.　

Эдвард всегда прислушивался к тому, что о нем говорят. Даже спрашивал:　

— Ну какой еще слух обо мне пустили?　

Однажды только он вышел из себя, когда слух был совсем отвратительный, будто он допускает разные финансовые нарушения и даже не гнушается взятками в виде различных презентов.　

— Это все «лошадки» Лариона, — сказал он зло, и голос его стал сипеть.　

Всегда, когда он волновался, голос делался сипловатым. И совсем уже сипел, когда он говорил о своих бывших единомышленниках. И здесь возникал главный вопрос, который всегда мучил Эдварда: что ставить на первое место — отношения между людьми или деятельность? Своих прежних единомышленников Святко, Анохина, Рогова и Качурина он терпеть не мог: они предали его (он был уверен, что именно они дали материал о нем для фельетона).

И эту четверку тоже всю жизнь почему-то беспокоила дальнейшая судьба Кособокова. Они следили за прежним своим кумиром. Интересовались его жизнью, его падениями.　

Я спросил однажды у Святко:　

— А почему Эд почем зря критикует весь педагогический Олимп, а они его зовут делать доклады?　

— А что им остается? Эдвард — один из немногих, кто знает, что такое реформа и как ее нужно делать. Ведь сейчас что получается: у кого ни спроси: «А в чем суть реформы?» — никто не ответит. «Больше связи с жизнью» — это, знаете ли, так общо.　

— Ты считаешь, что Эдвард знает?　

— Еще бы!　

— Но ему не дадут заниматься реформой, — сказал Анохин.　

— Почему?　

— Да потому, что на учебники, методы, содержание обучения, на все частные методики существует жесткая монополия. Возьмите, к примеру, физику или русский язык. Кособоков вместе с нами разработал систему, которая дает возможность эти предметы проходить в два раза быстрее. А освободившееся время заполнить занятиями, всесторонне развивающими личность ребенка: искусство, производительный труд, игры, спорт и т. д. Выгодно всем: государству, семье, ребенку. Нужна самая малость: эти три тысячи человек уважаемого вами научно-педагогического и учебно-методического Ведомства должны сказать: «Дорогой товарищ Кособоков, мы с этого дня уступаем вам место, а вы с товарищами Святко, Качуриным, Роговым и Анохиным внедряйте свои системы. Мы уничтожаем наши устаревшие методики и переходим работать в сферу производства: кто маляром, а кто слесарем. Справедливость должна восторжествовать. Отныне мы поняли и осознали, что по-настоящему творческого работника надо ставить в более выгодные условия», — Святко зло рассмеялся.　

— Святко прав, — добавил спокойно Анохин. — Они будут стоять насмерть. Даже если бы явился человек, который сказал: «Я всем пятидесяти миллионам детей дам самое лучшее развитие и воспитание в мире», — все равно они бы не согласились.　

— Ну и как же, по-вашему, дальше будут развиваться события в системе «Кособоков — наука»? — спросил я, тем самым подливая масла в огонь.　

— Никак, — ответил Рогов. — Наука Кособокову нужна, чтобы стричь купоны.　

Рогов был прав.　

Я вспомнил, каким красавчиком возвратился Эд из Парижа, где он был в длительной командировке. Какие великолепные костюмы, плащи, рубашки, запонки, галстуки были на нем.　

— Все от Диора, господа! — объявил он, ликуя и блаженствуя.　

Он тогда блистал. Но в этом блеске уже не было того буйства жизни, таланта, наконец, любви, какие были у него в те времена, когда он ходил в широченных шевиотовых штанах, парился в бане с ребятишками, щедро отдавал себя людям и был любим Оксаной.