Общаясь с Каспировым, я все время думал о Кособокове. Собственно, он, Каспиров, для меня и был какой-то весьма существенной частью Кособокова. Гомо Каспирус присутствовал и в Эдварде. Каспировская суть — это было то, что он ненавидел и от чего не мог отрешиться. Он мне сам как-то сказал об этом. Было время, и он восстал против этой сути и едва не убил своего брата. Приглядываясь к ним, я всматривался в самого себя и находил и в себе эти чудовищные свойства каспировской души: искренняя лживость, бесчестие, прикрытое крикливой фразой, страх в героических обертках, абсолютная беспринципность и тайный садизм от того, что не ты, а другой попал в расставленные в том числе и тобой капканы. Эти свойства, порожденные эпохой страха, доносов и массовых истреблений, прививались каждому человеку, безотносительно к его званию, роду и племени. Энергия зла витала в воздухе. Ее впитывал каждый, и она становилась частью души человека. Я думал над тем, как же она проникает в души детей, как это новое морально-нравственное образование входит в современное воспитание.　

Как и какими средствами победить это зло? На взлете преобразований 50-х годов, когда у нас с Кособоковым были свои школы, мы объявили войну сталинизму в открытую. Мы говорили о том, что это и наша школа, это и наше учительство — загнанное, пришибленное, бесправное и беспощадное. Я видел, что наша система продолжает оставаться авторитарной даже в тех случаях, когда будто бы гуманные средства брали верх в ней. Любая педагогическая система не может быть нравственной, если в нее заложена хоть крупица безнравственных сил.　

А Кособоков обвинял меня в идеализме. Больше того, он считал, что безнравственные средства имеют право на существование, поскольку в системе безнравственных средств ребенок чувствует себя как в нормальной, родной среде. Он исходил из того, что коль безнравственность повсюду, то она должна быт и в школе: нельзя же школу отделять от жизни! И вот тут-то я не выдержал:　

— Никогда не победить тебе твою каспировскую суть!　

И что любопытно, Кособоков обвинял в идеализме меня, а Каспиров — Кособокова. Это наблюдение позволило мне сделать вывод, что и я, и Кособоков, и Каспиров — по сути, одинаковые люди, только форма выражения этой сути разная. Я и сказал Кособокову:　

— А мы все каспировы. В той или иной мере.　

— Это ты верно! — рассмеялся он. — Знаешь, меня поражает мой братец. Иной раз такая добрая душа из него проглядывает, что невольно подумаешь — далеко мне до него. Не смогу столь щедрым и благородным быть.　

И я согласился с Кособоковым. Каспиров, если бы я его не узнал ближе, был чем-то необыкновенно притягательным человеком, особенно в быту. Он давал людям безошибочные советы. Он умел слушать других. Умел спокойно и обстоятельно рассуждать. К тому же он умел все достать и не жалел потратить сколько угодно времени, чтобы помочь другому человеку.　

И Кособоков где-нибудь на берегу речушки или в застолье — душа! И нет ничего в нем из того, что постоянно проявляется в его рабочем режиме службы, где он совсем другой, где простые человеческие качества попросту изъяты, отброшены за ненадобностью. И это хорошо понимал Кособоков сам. И говорил:　

— Нам нужна жесткая инвентаризация всего и вся, что касается нашей личной жизни. Надо избавляться от нажитого хлама.　

— Каким же образом?　

— Самоанализ — вот ключ к очищению. Кто-то из великих, кажется, Достоевский, сказал, что дневники помогают человеку воспитывать самого себя.　

— И ты пишешь дневник?　

— Не совсем дневник, но пишу… — А потом рассмеялся и сказал: — Если бы когда-нибудь мне пришлось писать автобиографический роман, я бы начал его, как Пушкин «Капитанскую дочку»: «Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17… году».