Хоуп

Спать невозможно.

Я слишком долго смотрела на планшет, вертя его в руках, как будто он в конце концов раскроет свои секреты. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы связаться с дядей Ченом, меня охватывают сомнения. Что, если их система безопасности сильнее, чем я думаю? Что, если они отслеживают каждое нажатие клавиши? И даже если Чену удастся перевести деньги прямо на мой счет, как я смогу получить к ним доступ?

Но сегодня ночью я не собираюсь решать эту проблему. Я, честно говоря, измотана и нуждаюсь в хорошем ночном сне. А для этого мне понадобится алкоголь или что-то еще, чтобы успокоить голову и остановить бесконечные круговороты мыслей.

В доме тихо, по коридорам не бродят охранники. Полагаю, им не нужна такая строгая охрана внутри, когда само огромное поместье по сути является тюрьмой под открытым небом.

Я направляюсь на первый этаж. Я не имею понятия, где Павел хранит алкоголь, но если я хорошенько поищу, то что-нибудь найду. Проходя через темный главный зал, я замечаю полосу света, проникающую из комнаты, которую я смутно помню с экскурсии. Это гостиная или кабинет. Дверь приоткрыта, и я не могу удержаться от того, чтобы заглянуть внутрь.

Павел сидит на дорогом кожаном диване, широко расставив ноги, полностью расслабившись. Его галстук висит на шее, белая рубашка — расстегнутая до середины груди — открывает край татуировки, которую я слишком хорошо помню. В его руке лежит почти пустой хрустальный стакан.

Даже растрепанный, а может, именно из-за этого, он выглядит потрясающе красивым. Небритая щетина на подбородке, рубашка, облегающая его широкие плечи, непринужденная поза его сильного тела...

У меня пересыхает во рту, и это не из-за жажды.

Он поднимает глаза, когда я останавливаюсь в дверном проеме. Его серые глаза сразу же встречаются с моими, и, несмотря на прохладный воздух, по моему телу пробегает жар. Он медленно делает глоток из стакана, не отрывая от меня взгляда, как будто ждал, что я его найду.

Мы почти не виделись в последние несколько дней.

— Я... я шла на кухню за напитком, — объясняю я. Он не спрашивал, но я чувствую необходимость объяснить, почему блуждаю по дому ночью.

Он ставит стакан и похлопывает кожаную подушку рядом с собой.

— Присядь и выпей со мной.

Я кусаю нижнюю губу. Разумнее всего было бы отказаться и вернуться в комнату Кина. Но во мне пробуждается дух сопротивления. Почему я должна бояться? К тому же, я хочу получить ответы о его планах на Кина и меня.

Я вхожу в комнату и усаживаюсь на диван напротив него.

— Что ты хочешь выпить? — он указывает на полностью укомплектованную барную тележку на другом конце комнаты.

— Бренди. Если у тебя есть.

Он встает и подходит к тележке, а я не могу отвести от него взгляд. Несмотря на его размеры, в его движениях есть что-то раздражающе изящное. Но когда он наливает напиток, я замечаю темно-красные пятна на его рубашке, размазанные по рукаву. Мое сердце замирает. Кровь. Боже, что он наделал?

Он возвращается с хрустальным бокалом, и наши пальцы касаются друг друга, когда он передает его мне.

Я отшатываюсь.

— На твоей рубашке... На твоей рубашке кровь.

Павел смотрит на красные пятна на своей иначе безупречной рубашке.

— Это не кровь, это краска.

Я смотрю на него. Это не тот ответ, которого я ожидала. Но потом я вспоминаю его студию, те холсты, ту бурю эмоций, запечатленную в краске. В Павле есть нечто большее, чем он показывает миру.

— Так ты все-таки больше визуальный художник, чем писатель?

Его плечи напрягаются.

— Я бы не назвал то, чем я занимаюсь, искусством. Некоторые люди пьют, некоторые дерутся. Я бросаю краску на холст, когда не могу уснуть.

— Честно говоря, я бы скорее приняла тебя за человека, который пьет и дерется.

Его губы поднимаются в полуулыбке.

— Поверь, я и тем, и другим занимался. И до сих пор занимаюсь, когда настроение подходит.

Он не возвращается на прежнее место. Вместо этого он подвигается ближе ко мне, его огромное бедро касается моего. Аромат его одеколона острый и мужской, а его тело излучает тепло, как медленно горящее пламя. Я подумываю отодвинуться, чтобы разрядить напряжение между нами, но по какой-то причине не делаю этого.

— Мы наткнулись на твою студию во время экскурсии, — выпаливаю я. — Эти картины были... интенсивными.

Он ничего не говорит, только откидывает голову назад и смотрит в потолок. Я обнаруживаю, что с чрезмерным увлечением наблюдаю за сильной линией его горла.

— Обычно я не делюсь ими с другими. Это то, что я делаю для себя.

— Прости. Кин ворвался, не осознав, что это запретная зона. — Я кусаю губу. Я знаю, что испытываю его терпение этими вопросами, но мне очень хочется понять, из каких обломков состоит Павел Федоров. — Что заставило тебя начать рисовать?

Он ставит стакан на стол и опирается локтями на свои мощные бедра. Не глядя на меня, он говорит:

— После того как я потерял... все, бокса мне уже не хватало. Я по-прежнему скатывался по наклонной, по-прежнему уничтожал все на своем пути. Ярик это заметил и решил сыграть роль терапевта. Он запер меня в комнате с холстами и красками и сказал, чтобы я не выходил, пока не разберусь в себе. — Он пожимает плечами и грустно улыбается. — Не знаю, получилось ли это, но рисование помогает мне сосредоточиться на хаосе в моей голове.

Когда он, наконец, смотрит на меня, я вижу опасного человека, который создает красоту из своей боли, и что-то в этом притягивает меня.

Но я не могу позволить себе отвлекаться на его сложность, когда мне нужны ответы о том, что будет дальше со мной и Кином.

— Как это работает? — спрашиваю я. — Ты планируешь держать нас в заложниках, пока Саймон не даст тебе то, что ты хочешь?

Он приподнимает бровь.

— А я должен?

— Нет! Это все равно не имеет значения. Я для него ничего не стою.

— Мы оба знаем, что это неправда. Ты ему нужна. И я не думаю, что он когда-нибудь перестанет тебя преследовать.

По моей спине пробегает дрожь. Павел совершенно верно оценивает Саймона. Он из тех людей, которые скорее сожгут весь мир, чем признают свое поражение.

— Ты его унизил, — говорю я, — а он ненавидит унижения.

Потеря меня в пользу Синдиката доведет Саймона до крайности, и за это заплатим мы с Кином.

— Я сказал, что защищу тебя, и я это сделаю. Но лучший способ сделать это — помочь мне найти его сейчас, пока эта война не обострилась.

Я откидываюсь на спинку кресла, внезапно почувствовав себя измотанной от всего этого разговора.

— Честно говоря, мы жили разными жизнями. Он мне ничего не рассказывал. Он брал меня с собой и выставлял напоказ, как шоу-пони. Как только появлялись дела, меня отправляли прочь, как служанку, и мне это нравилось. Я не хотела знать о том дерьме, которое он планировал.

— Я понимаю, angel moy, но, может быть, ты что-то слышала или помнишь имена людей, с которыми он встречался. Любая информация может быть полезна.

Я смотрю в свой бренди, обдумывая то, о чем он меня просит. Если Саймон мертв, то это на одного человека меньше, который будет охотиться за мной и Кином, когда мы сбежим. Может быть, помочь Павлу — не такая уж плохая идея.

Я делаю медленный глоток.

— Мы общались с такими семьями, как Тан, которые контролируют судоходство в Гонконге и его окрестностях; Ли, с их игорной империей; и Чжао, которые полезны своими политическими связями на материке. Больше я ничего не знаю.

Павел ставит стакан на боковой столик с тихим стуком. Звук прорезает тишину, привлекая все мое внимание, а он удерживает мой взгляд.

— Ты считаешь меня своим врагом, Хоуп? — Грубость в его голосе вызывает неприятное волнение внизу живота.

— Да, — выпаливаю я. Но тут в моей голове звучат слова Динары о том, как он пошел против своих братьев, чтобы жениться на мне и защитить меня по закону братвы.

— Саймон — твой враг. Человек, который собирался затащить тебя, брыкающуюся и кричащую, в вертолет, не заботясь о том, что станет с твоим сыном. Который открыл огонь, зная, что ты можешь легко попасть под перекрестный огонь. Этот человек — твой враг. Не я.

Я высунула язык, чтобы увлажнить внезапно пересохшие губы.

— Я не понимаю тебя... Ты собираешься защищать меня и Кина из доброты своего сердца?

Его взгляд стал плавным, когда он приблизился, сокращая расстояние между нами. Его пальцы скользнули по моей руке, оставляя за собой искры. Когда он заговорил, его голос был хриплым шепотом.

— Я не делаю ничего из доброты сердечной. Желание тебя защитить — чисто эгоистично.

Его большой палец лениво описывает круги чуть ниже моей горловины, и мой взгляд скользит к его губам, вспоминая, как хорошо они ощущались на моих.

— Что Саймон сделал с тобой? Он причинил тебе боль? — Его выражение становится смертельно серьезным, когда он проводит костяшкой по моей щеке. — Он трогал тебя... так?

Его пальцы скользят по моей шее и касаются моей ключицы. Я качаю головой, делая неглубокий вдох, наслаждаясь ощущением его руки на себе. Между моими бедрами собирается влага, и я ненавижу себя за то, что я так слаба перед ним, за то, что так легко таю под его прикосновениями, за то, что так отчаянно хочу большего. Я должна вырваться из этого, пока не поддалась его влечению.

Мой взгляд падает на его пистолет, лежащий на столе перед нами. Не успеваю я передумать, как хватаю его и перекидываю ногу через него, садясь верхом на его колени и прижимая дуло к его подбородку.

Он даже не шевелится. Этот раздражающий мужчина выглядит даже развеселенным.

— Что ты собираешься с этим делать, angel moy? Убить меня? — Этот ублюдок дразнит меня.

Я сдвигаю руку и сильнее прижимаю дуло пистолета.

— Я показываю тебе, что я не такая невинная и беспомощная, как тебе кажется. — Я прикоснулась губами к его губам, дразня его так же, как он любит дразнить меня. — Мне не нужно было, чтобы ты женился на мне и унес меня, как какую-то девушку в беде. Я прекрасно могу о себе позаботиться.

— Теперь я это вижу. Похоже, я ошибался насчет тебя. — Его мозолистая ладонь скользит по моей ноге, грубо касаясь моей кожи. — Ты не боишься играть с огнем.

— Точно...

Не успеваю я договорить, как он переворачивает меня и прижимает к дивану, его тело погружается между моих бедер. Я моргаю и вижу пистолет в его руке и ухмылку на его лице.

— Ублюдок, — выжимаю я из себя и пытаюсь оттолкнуть его, но он не сдвигается с места.

— Ты думала, что твои действия останутся безнаказанными? — Его ладонь обхватила мою шею, большой палец коснулся моей челюсти, и я задрожала. — Посмотри на это... Мне кажется, ты возбудилась.

— Нет, — солгала я. Более точным было бы сказать, что я не должна была возбуждаться, но я не могла ничего с собой поделать. Его близость, его прикосновения, его теплота пробудили во мне целый мир воспоминаний.

— Правда? — шепчет он, глаза его блестят. — Готов поспорить, что если я сейчас раздвину твои красивые ножки, то обнаружу, что ты вся мокрая для меня.

Его взгляд обжигает меня, когда он медленно и намеренно проводит пистолетом по внутренней стороне моего бедра, пока он не опускается на мое пульсирующее ядро. Холодный металл целует меня через тонкую ткань трусиков, и я вздрогнула, как будто он ударил меня током. Одного дразнящего прикосновения к ткани едва хватает, чтобы снять напряжение, и я сдвигаю бедра, пытаясь создать больше трения.

— Все еще такая отзывчивая, — шепчет он. — Ты такая хорошая девочка для меня, когда перестаешь притворяться, что это не то, чего ты хочешь.

Моя киска сжимается, отчаянно жаждущая большего, чем этот мимолетный контакт.

Проснись, Хоуп. Он прижимает пистолет к твоей киске, но... Блядь, как это приятно.

Он двигает ствол, проводя им вверх и вниз по моему центру. Я закрываю глаза и раздвигаю ноги, давая ему лучший доступ, но он не торопится, потирая прямо по моему клитору через тонкую ткань, как будто у него есть вся ночь, чтобы играть. Низкий стон вырывается из моих губ, прежде чем я успеваю его остановить.

Без предупреждения он зацепляет край моих трусиков оружием и сдвигает их в сторону, и прохладный воздух обдувает мои складки.

— Лгунья, — бормочет он, скользя стальным наконечником по моей мокрой щели. — Ты говоришь «нет», но если бы ты только могла себя увидеть... Ты вся мокрая из-за меня.

Я опускаю переднюю часть халата и скольжу руками по животу, обхватывая грудь. Я щиплю соски, задыхаясь от резкого прилива удовольствия.

Вены на его шее пульсируют, когда он выдыхает.

— Смотреть на тебя так — это моя смерть.

Мои соски уже напряжены и болят, и когда я катаю их между пальцами, я стону. Мне все равно, как бесстыдно я выгляжу, и что, вероятно, я буду миллион раз сожалеть об этом, как только кончу. Прямо сейчас ничто не доставляет мне такого удовольствия.

Он кружит кончиком у моего входа, и я задыхаюсь. Затем, медленно и обдуманно, он вводит весь пистолет в меня.

Я открываю глаза от шока. Это действительно происходит? Я действительно позволю ему трахнуть меня пистолетом? Но это уже происходит, и это удивительно приятно.

— Посмотри на себя, жена, — хрипит он. — Ты мокнешь вокруг ствола, как будто тебе это действительно нравится.

Он наклоняется вперед, раскрывая меня еще шире, его глаза пожирают вид.

— Ты хочешь кончить так? На моем пистолете?

Боже, помоги мне, я хочу.

— Это ничего не меняет, — говорю я яростно.

— Это меняет все, блядь, — рычит он.

С этими словами он наклоняется вперед и захватывает мои губы поцелуем, который разрушает всякую видимость того, что это может быть случайным. Его язык захватывает мой, его зубы скользят по моей нижней губе. Это не мягко и не осторожно; это доминирование и контроль. И я бы солгала, если бы сказала, что это меня не возбуждает.

Искры разгораются под моей кожей, когда его большой палец поглаживает мой клитор, а он толкает свой пистолет в меня и из меня, наклоняя его так, чтобы задеть каждое нервное окончание.

— Вот так, — хрипит он, наклоняясь, чтобы захватить твердый сосок моей груди в свой рот. Он медленно и горячо облизывает кончик, а затем сильно сосет. Я выгибаю спину на диване и издаю задушенный крик.

— Ты даже не представляешь, как чертовски хорошо ты сейчас выглядишь. Твои сиськи у меня на лице, твоя киска оставляет следы на моем пистолете.

— Я... я... — Я теряю дар речи, когда он поворачивает ствол внутри меня. Кто бы мог подумать, что твердый металл может доставлять такое удовольствие? Или, может быть, это из-за прекрасного мужчины, склонившегося надо мной, с закрытыми глазами, наблюдающего, как я теряю контроль.

Оргазм ударил, как молния. Я уткнулась лицом в его шею, чтобы заглушить крики, вырывающиеся из моих губ. Мое тело содрогается вокруг стали, волны удовольствия пронзают меня. Он доводит меня до конца, вытягивая из меня каждое последнее содрогание, пока я не могу больше терпеть.

Когда я, наконец, поднимаю голову, он слизывает мою влагу с дула, глаза тяжелые, как будто мой вкус — это чистый рай.

Мое сердце быстро бьется в груди. Эмоции, с которыми я не знаю, как справиться, кружатся внутри меня. Притяжение между нами магнетическое и вызывает привыкание, и я уже поймана в его течении.

Я отворачиваюсь от него, медленно поднимаюсь с дивана и поправляю халат.

— Это было один раз, — говорю я дрожащим голосом.

Павел откидывается назад, совершенно не обеспокоенный.

— Если тебе нужно так себе говорить, жена. — Я чувствую его взгляд на себе, когда отступаю, он жжет мою спину, как клеймо. — Кстати, он не был заряжен.

Отлично.

Хуже всего не то, что я позволила ему прикоснуться ко мне. Хуже всего то, что, даже когда я ухожу, мое тело уже жаждет большего.