Глава 9

— Абевегедейка, абевегедейка, это учеба и игра! — поют в телевизоре. Инна поморщилась, встала и снизила звук. В телевизоре продолжили петь, но теперь уже еле слышно. Где-то в прихожей тренькнул звонок, она было насторожилась, тут же щелкнул замок, в прихожей раздался голос мамы, и она расслабилась. Точно, мама же сегодня дома, на кухне крутится. И кого с утра в выходной в гости принесло?

— Инна это к тебе? — мамин голос. — Лиза пришла! Лизонька, проходи, проходи, на вот тебе тапочки… оладьи будешь? Я тесто завела, через полчаса будут. — первым порывом Инны было бежать в прихожую, но потом она все вспомнила и села обратно на диван. Вот еще.

— … спасибо, тетя Вера! Я сытая, я на минуточку! — дверь в зал открывается и входит Лиза Нарышкина, притворяет за собой дверь и смотрит на Инну.

Инна демонстративно отворачивается и делает вид что читает журнал «Работница» за декабрь прошлого года.

— Ээ… салют? — Лиза прошла вперед и неуверенно встала посреди комнаты. — Ин? Ты что, обиделась?

— Вот еще. Было бы на что обижаться. — сказала Инна, преувеличенно внимательно разглядывая фотографии девушки-комбайнера в синей спецовке, красной клетчатой рубашке с комсомольским значком на груди. Девушка улыбалась широкой улыбкой, приложив одну руку ко лбу и вглядываясь куда-то вдаль, где она видела пятилетку за три года, перевыполнение плана, Светлый Город Будущего и Полдень Человечества. Про себя Инна подумала, что уж у этой девушки точно нет таких подружек как эта Нарышкина. Предательница она, вот кто.

— Инн, ну извини. — говорит Лиза, опустив голову. — Ну хочешь я голову пеплом посыплю, как в Древнем Риме делали? Меа кулпа, Инн. Ты моя самая лучшая подруга, вот.

— Хм. — хмыкнула Инна и перевернула страницу. На следующей странице эта же девушка стояла за рулем комбайна, а надпись большими буквами говорила о том, что Вера Костылева, мастер третьей бригады — снова перевыполнила план и тем самым приблизила светлое будущее и победу коммунизма во всем мире.

— А я тебе журналов принесла. — Лиза присела на краешек кресла и бросила взгляд на экран телевизора, где клоун Ириска снова не могла понять, что это за буква такая — «Ж».

— … угу. — Инна перевернула страницу с девушкой-комбайнером. На следующей странице была статья про вязание крючком и про то, что кашпо придает дому уют и оригинальность. На фотографиях были какие-то горшки с фикусами и выглядело это все довольно скучно. Но Инна сделала вид что ей безумно интересно читать про кашпо и как в этом самом кашпо можно по дому горшки с фикусами развесить на стенах. Намного интереснее чем узнавать, что за журналы эта Боярыня принесла. Ведет себя как будто все ей дозволено, дурочка такая… да если бы не она и не этот долговязый Женька — вообще непонятно что могло бы произойти! Дура! Она же так перепугалась, думала, что драться сейчас с этими парнями придется, а они уже взрослые, птушники, наверное, вон какие рожи страшные… как с ними драться? И еще такая «не подруга ты мне больше», ну и пусть вон идет со своими новыми друзьями милуется…

— Так и будешь молчать? — спросила Лиза, но Инна не ответила, погрузившись в статью о пользе кашпо для создания уюта в доме. Статья была очень скучная и перемежалась схемами и советами как именно вязать, какие крючки использовать и в какой последовательности. Инна вздохнула и перевернула страницу. Статья о кашпо продолжилась и на этой странице…

Краем глаза она увидела, что Лиза устроилась в кресле и открыла какой-то глянцевый журнал. На обложке была красивая девушка в купальнике и надписи на иностранном языке. Подумаешь.

Она перелистнула страницу. Тут был юмористический фельетон о том что в столовой у вокзала продавали каменные пирожки и что некоторые точки общепита в стране все еще не соответствовали высоким стандартам обслуживания советских граждан. Карикатура на Дядю Сэма, который своими грязными лапами, видимо вымоченными в крови мирных людей — повсюду ставил свои военные базы, несмотря на явный ужас жителей стран. Кончики пальцев у Дяди Сэма были нарисованы как ракеты с буквами «А» и «Н». Ладно «А», подумала она, это атомные бомбы, а «H» это что? Нейтронные? Или же водородные, термоядерные, где «Н» — это водород? Сколько всего люди придумали чтобы друг друга убивать, нет бы жить в мире и дружбе. Инна вздохнула еще раз.

— Ладно. — сказала она, закрывая декабрьский номер журнала «Работница». — Может я тебя и прощу…

— Прости-прости меня дурочку! — умоляюще сложила руки Лиза, отложив свой журнал в сторону: — Пожалуйста прости! А я тебе «Бурду Модерн» принесла! И «Плейбой»!

— Прости ее… — складывает руки на груди Инна. — Ты чего творила, Нарышкина? Совсем с кукушкой не дружишь? Нашла с кем связываться, с «негритянскими» птушниками! Они ж пьяные были совсем! И это Пашка Мельник был со своей компашкой!

— … извини! — сжалась Лиза. — Я не подумала!

— Не подумала она… из-за тебя теперь Женьке надо по «Негритянке» ходить и оглядываться… — уже беззлобно ворчит Инна. — Его-то точно запомнили… да и тебе там лучше не показываться пока.

— В жизни там больше не покажусь! — клянется Лиза. — Вот честное почти комсомольское!

— Вот-вот, а еще кандидатка на вступление в ряды ВЛКСМ! — кивает Инна. — ну что с тобой поделать, а?

— Понять и простить? — моргает Лиза. Инна фыркает и отбирает у нее журнал.

— Ладно. — говорит она великодушно. — Радуйся, что это ты меня обидела, а не Ксюху Терехову, та бы тебя потом поедом съела.

— А, по-моему, она бы даже не заметила. — осторожно сказала Лиза. — Ксюха, она же… мелочам жизни внимания не придает.

— Хочешь сказать — я из мухи слона делаю⁈

— Нет, нет, нет, ну что ты, Инн! — Лиза поспешно поднимает руки, сдаваясь. — Нет! Я виновата и буду заглаживать вину, хочешь дам списать контрольную?

— Я и сама могу написать. В общем ты это… — Инна толкнула подругу в плечо. — не унывай. Конечно, опозорилась ты знатно, теперь вся Негритянка будет считать, что Нарышкина — шалава.

— Ой, не говори! Как стыдно-то! — Лиза закрыла покрасневшее лицо ладонями. — Как стыдно! Как теперь по улице ходить⁈

— Но ты не бойся, никто тебя не тронет, так Попович сказал… — вздыхает Инна, сжалившись над подругой. — Все уже в норме, он разберется. Сама же знаешь, Попович слов на ветер не бросает… хоть и бабник.

— Чего⁈ Ты… ты все Виктору Борисовичу разболтала⁈ — вспыхивает Лиза и тут же накидывается на Инну. — Ты все Виктору Борисовичу рассказала⁈ Как ты могла⁈

— Эй! Ты чего дерешься, Нарышкина⁈ Дура что ли⁈

— Ты! Все рассказала Виктору Борисовичу!!

— Да я не специально! Лизка, отцепись!

— Я же теперь от стыда умру!! Инна!!

— … ты чего? Наршкина, да уймись ты уже! Да ничего такого он не подумает! Он сам сказал, что с Пашкой разберется, чтобы никто к тебе на районе не лез после этого… ты что, плачешь?

— Он теперь меня замуж не возьмет! Ааа!

— Ты же сама сказала, что теперь тебе все равно и ты про него забыла!

— Я враааалаааа! Аааа!!

— Девочки, оладушки будете? — в комнату заглянула мама, увидела, как плачущую Лизу утешает Инна, сделала круглые глаза и исчезла за дверью. На экране телевизора клоун Ириска наконец поняла, что буква «Ж» есть в слове «Жук» и «Дружба», за окном шел ноябрьский снег, с обложки глянцевого журнала смотрела Саманта Фокс, а в кресле плакала Лиза Нарышкина, прижимаясь к своей подруге.

Инна обняла ее, погладила по голове, посмотрела в окно на кружащиеся хлопья снега и вздохнула. Все-таки Попович — гад. И козел, пусть даже и пошел за Лизку разбираться, все равно гад. И когда же Лизка по нему сохнуть перестанет?

* * *

— И где тут? — спрашивает Виктор, оглядываясь во дворе обычной пятиэтажки «хрущевской» постройки. Двор был такой же, как тысячи других дворов по всей стране в этот год, — двор, сложившийся не по чьему-то замыслу, а сам собою, из того, что осталось между четырьмя поставленными покоем пятиэтажками, и оттого имевший вид не плана, а наслоения: посреди него, на пятачке утоптанной земли, уже схваченной первым морозцем и припорошенной снежком, стояла детская площадка — врытые в землю автомобильные покрышки, выкрашенные облезшей теперь голубой и красной краской и наполовину торчащие из грунта дугами, грибок с прохудившейся жестяной шляпой, под которым летом прятались в песочнице, а нынче не прятался никто, песочница же стояла полная не песка, а снега и окурков, да ещё качели — две доски на цепях, провисших так, что одна из них висела ниже другой, и третьего сиденья не было вовсе, только две цепи болтались сиротливо, и на ветру они издавали тот тонкий ржавый скрип, который во дворе слышат с детства и перестают замечать, как перестают замечать тиканье часов в комнате.

Чуть поодаль, у глухой торцовой стены, тянулись железные гаражи — «ракушки» и сваренные из листа кустарные коробки, поставленные кто как сумел, без всякой линии, выкрашенные суриком, зелёнкой, болотным и просто непонятно чем. Между гаражами и площадкой кто-то протянул бельевые верёвки, на которых, несмотря на ноябрь, висело замёрзшее колом, заскорузлое бельё, постукивавшее на ветру, как фанера; вдоль стены дома стояли лавочки, выкрашенные той же голубой краской, что и покрышки, пустые сейчас, потому что время старух прошло вместе с теплом, а время вечерней молодёжи ещё не настало. Обычный двор…

— Да вона там. — кивает сопровождающий его Митяй, указывая подбородком в направлении подъезда и ловко сплевывает на землю. — Там полуподвал и все время тусовка, музон играет, телки ходят, тыры-пыры. Это… тренер, может мы с Серегой с тобой пойдем, а? А то там малолетки борзые бывают, в момент отвертку в почку всадят.

— Сам схожу. — отвечает Виктор, повернувшись к Митяю. — Зубы как? Вставили уже?

— Как новенький! — хвастается тот, оттянув губу в сторону. — Вона! Золотой! На следующей неделе на второй коронку будут ставить… зря мы, конечно, к сеструхе со своими советами полезли, скажи, Серега?

— Ммм. — неопределенно мычит стоящий рядом Серега и поводит плечами.

— Как есть зря. — соглашается с ним Митяй. — Нам какое дело как она там снимается, в трусах или нет? Глядишь и замуж так выйдет… вот пусть мужа своего и колотит. У Сереги сотрясение оказалось, а ведь он боксом занимался… пытался поднырнуть под хук левой, но нарвался на апперкот правой, энергия движения сложилась, вот и… — он пожимает плечами. — Теперь к бабе Ксении ходит, она костоправка. У тебя ничего не болит, тренер? А то я тебе адресок подскажу…

— Да пока вроде ничего не болит. — Виктор наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, разминая шею. — Все в норме. Ну ладно, бывайте… Вале привет.

— У вас завтра матч, мы с Серегой придем. — обещает Митяй. Они обмениваются рукопожатиями, и Виктор шагает в сторону приоткрытой двери у первого подъезда.

Дверь оказалась обита когда-то дерматином, теперь висевшим клочьями, из-под которых торчала грязная вата, и Виктор, потянув её на себя, впустил в полуподвал струю морозного ноябрьского воздуха — синие сумерки, что стояли над двором с четырёх часов, уже почти загустели в темноту, и пушистый снег, не лёгший ещё как следует, а лишь припорошивший асфальт и козырёк подъезда, — потянуло следом за ним вниз по ступеням. Внутри было тепло — той особой теплотой, что собирается там, где много дышат, курят и не открывают окон, потому что окон тут и нет, только узкие отверстия, забранные железными решётками и забитые стекловатой; пахло сыростью, бетоном, табаком, чем-то кислым и сладковатым.

Площадка внизу лестницы была едва освещена желтоватым светом единственной лампочки под потолком, откуда-то бил ровный бас, тудум-тудум-тудум.

На ступенях, ведущих ещё ниже, в самую утробу подвала, откуда и шёл бас, сидели трое — из тех ранних, что больше всего на свете боятся показать, что им страшно. Один, белобрысый, в отцовской, должно быть, телогрейке с подвёрнутыми рукавами, развалился на нижней ступени так, будто она была его законным троном; второй, помельче и поострее лицом, пристроился рядом и щёлкал складным ножом — открывал и закрывал, открывал и закрывал, не глядя, на публику; третий стоял чуть поодаль, привалившись плечом к стене, и сосал папиросу с тем независимым видом, какой бывает у того, кто в компании на подхвате и оттого старается выглядеть наглее всех.

Они оглядели спустившегося Виктора — снизу вверх, лениво, как оглядывают чужого, забредшего не на свою территорию, — и белобрысый, не вставая, сплюнул на ступень между своих кед.

— А ты случайно трассу не попутал, дядя? — сказал он, нарочито растягивая слова словно тягучую жвачку. — Тут у нас комсомольского актива нету.

— Это зависит. — сказал Виктор, останавливаясь и глядя на троицу. — Здравствуйте.

— Здоровее видали. — откликается белобрысый. — От чего зависит?

— Вы случайно не знаете Павла Мельникова? Или может быть — Мельника Паштета? — спрашивает Виктор и белобрысый усмехается. Встает, засовывая руки в карманы и презрительно цыкает в сторону, выдав стремительную струйку слюны на пол.

— Ты чего, мусор? — спрашивает он прямо. — Или дружинник? Никого я не знаю, канай отсюда.

— Ладно. — вздыхает Виктор. — Тогда сам найду. — и он делает шаг мимо стоящего белобрысого, но тот — хватает его за руку.

— Э, алё! Я не понял. Ты куда ломишься, дядя? Ты чего, фраер, самый борзый, а? — между пальцев у белобрысого мелькнул нож. — Ты чего… эй! — нож серебристой рыбкой улетел в стену и прежде, чем белобрысый успел повернуть голову назад — что-то вспыхнуло перед его глазами. Вспыхнуло и погасло…

— Так. — сказал Виктор, глядя на то, как безвольное тело белобрысого сползает по стене. — Нож — это серьезно, понятно вам? Если ты достал нож — бей. Просто так не доставай. Соответственно и наоборот — если кто-то из вас, сявок достал заточку — я предполагаю, что вы, утырки, пытаетесь меня убить. Ясно?

— Ты… ты чего творишь, фраер! — второй из троицы, тот, что со складничком — подскакивает в воздух. — Да я… ай! Ай! Дяденька, больно! Отпустите! Ай!

— Я же сказал, что нож — это серьезно. — Виктор одной рукой забрал складничок из ослабевших пальцев остроносого, повертел в пальцах: — Смотри-ка, штурманский. Отцовский?

— … брата старшего! Ай! Ты мне руку сломаешь! Больно!

— Если ты достаешь оружие в драке, то ты должен быть готов убить или умереть. Так что сломанная рука — это ерунда.

— Ай! Да чего вы ко мне пристали-то⁈ Пашка нужен? Так вон он там, весь вечер на танцполе к телкам клеится со своей ватагой! Ай!

— А ты? — Виктор поворачивается к последнему из троицы. — Не хочешь судьбы попытать с ножиком? Тебе ножик дать?

— Н-не, спасибо. — последней попятился к стенке. — Вы же Тренер, вас все знают на Комбинате, а Дюша и Санчо вас в лицо не знают… спортом не интересуются.

— Это плохо. Спортом надо интересоваться.

— Так и я говорю. А ловко вы «Крылья Советов» сделали в тот раз, прямо на британский фраг их жопы разорвали…

— Дяденька! Ай! Руку! Руку отпустите!

— Тебя как звать-то? — Виктор отпускает руку востроносого и тот оседает, держась за плечо и шипя от боли.

— Меня? Батоном кличут, а так Борька я. — чешет в затылке третий. — С Дюшей все в порядке будет?

— А? Не переживай, максимум сотрясение. Наверное. Если что у меня адрес бабки-костоправки есть, она сотрясения в миг лечит. Скажи-ка мне, Борис, а ты можешь меня к Паштету проводить, у меня к нему разговор один есть…

— Да без базара. Не то, чтобы Паштет мне нравится… если и с ним так базарить будете как с нами — то ваще в кайф. Вы только меня с ихними не перепутайте как метелить начнете… а что, он вам задолжал чего?

— Да тут девушка одна проходила, а он ее обидел… веди в общем.

— Че, серьезно? Кого-то из ваших, из Комбинатовских⁈ Ну попал Паштет… так ему и надо. Тренер!

— Чего тебе?

— А покажите приемчик!