Глава 8

— … крылья сложили палатки, их кончен полет. Крылья расправил искатель разлук самолет… и потихонечку пятится трап от крылааа…

— Серьезно? За Лилькой тренер из Москвы приехала? Ого!

— … вот уж действительно пропасть меж нами леглаааа… милая моя, солнышко лесное…

— Так она же второе место на кубке Дружбы Народов взяла! Ты представь, люди тренировались годами, учились ракеткой махать все такое, а она — раз и всех выиграла, мутантка такая!

— Я не мутантка! Это же второе место! Заняла бы первое — была бы мутантка!

— … какая-то сволочь на Валерия Георгиевича донос написала, представляете? Дескать так и так, он порнографию у себя на съемочной площадке снимает, а какая там порнография, если Валя вся прилично прикрытая, с нашлепками этими, это вон Мишель вся расхристанная снимается и ей ничего! Мне Людка рассказывала…

— Сашка! Где Сашка? Опять Сашку потеряли? Кто Сашку потерял?

— Она же домой пошла, нет?

— А Сашка с нами была?

— … изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно, струна осколком эха пронзит тугую высь…

— Торт резать сейчас будем! «Прага» называется, Гулькин отчим выделил, спасибо, Гуль!

— Да ерунда вопрос, обращайтесь… и кто-то очень близкий… возьмет и тихо скажет — как здорово что все мы здесь сегодня собрались… Лилька! Не пихайся!

— Извини! А плов закончился уже весь?

— Хорошего плова мало не готовят. Плов — это штука коллективная. Ты знаешь, что однажды одна маленькая птичка оторвалась от коллектива и не смогла вместе со всеми поесть плова и очень загрустила? Но к счастью…

— Мимо пролетал ты, Витька, трахнул ее и ей сразу стало легче?

— Вот вы язва, Жанна Владимировна! А я думала, что вы тихая, а вам пальца в рот не клади!

— Ты, Маслова чего собралась в рот Жанне Владимировне класть?

— Ой, отвалите, уже и слова не сказать!

— Вы историю дослушивать будете или нет?

— Тост! Витька — тост!

— Виктор Борисович!

— Аринка, это он на площадке Виктор Борисович, а когда вот так с нами — значит Витька!

— Не, я так не могу, меня мама воспитывала старших уважать, Жанна Владимировна. Я вон, даже к Ледяной С… Евдокию Степановну больше стервой не называю.

— Значит, называла?

— Ну что вы, Евдокия Степановна, как можно…

— Железяка, Женька твой в армию ушел-таки? Который Джорджи?

— Пусть служит, ему на пользу. Я вообще решила их всех разогнать, я же советская спортсменка, а не поп-звезда западная, зачем мне фан-клуб? Вон у Лильки нету, а она круче вас всех вместе взятых!

— Нас всех?

— Ага. Только я с ней наравне… ай! Ай, отпустите! Мария Владимировна! Мне уже два месяца как восемнадцать, я взрослая, нельзя меня за ухо! Ай!

— Тост!

— Кха, кха. — Виктор встал и откашлялся. Поднял рюмку с томатным соком. Обвел всех присутствующих взглядом. Айгуля Салчакова в последний раз провела пальцами по струнам, сыграв струнный перебор и отставила гитару в сторону.

— Я был бы очень благодарен, Маш, если бы ты перестала тиранить нашего лучшего легионера. — сказал он. — Арина у нас все же гость… пусть и на постоянной основе. Отпусти ей ухо пожалуйста.

— Ай! Оно же опухнет! Как я на фотках в газетах с опухшим ухом⁈

— В этой команде насилие является общепринятым способом оперативной коммуникации. — кивает Юля Синицына. — Это экономит время и слова. В обычном режиме чтобы убедить Арину Железнову замолчать потребуется от пяти до двенадцати предположений с безупречно выстроенной внутренней логикой и непротиворечивыми тезисами. Кроме того, это займет почти пять минут. Мария Волокитина решает вопрос практически без слов и мгновенно. На мой взгляд это достаточно эффективная система, Вить. Нечего тут менять.

— Кстати. — задумывается Лиля. — Может потому Машка и капитан, что она всех бьет? Или она всех бьет потому что — капитан?

Зал, в квартире Дуси Кривотяпкиной, ещё час назад зиявший паркетной пустотой и чёрным незанавешенным окном, был теперь обжит — стремительно, по-походному, с тем особым умением располагаться на голом месте, какое вырабатывается у людей, проведших полжизни по поездам дальнего следования, по гостиничным номерам с продавленными койками и по спортивным базам, где раскладушка считается роскошью.

Стол собрали из того, что под руку подвернулось: посередине комнаты, прямо на паркете, расстелили в три слоя «Советский спорт» и «Труд» за прошлую неделю — Юля, расстилая, ещё успела хмыкнуть на передовицу и сказать, что вот, наконец-то чугуна стране достаточно Магнитка дала, а Стратегическая Оборонная Инициатива — это все чушь и блеф, не хватит у американцев средств, а вот насчет Юрмалы в следующем году надо подумать.

Поверх газет легла белая льняная скатерть, которую хозяйка, повздыхав, всё-таки выудила из ящика с надписью «MISC».

На скатерти, на деревянной доске для разделки, стоял казан с пловом. Тот самый, что принесла Валя, ещё тёплый, прикрытый крышкой для пущего духа, — а вокруг казана, концентрическими кругами, по законам какого-то стихийно сложившегося натюрморта, располагалось всё остальное: тарелка с нарезанным сервелатом (Юлин вклад, нарезано было ровно как по струночке), горка мандаринов в эмалированной миске, взятой с кухни, апельсины прямо так, без миски, потому что мисок больше не нашлось, чёрный хлеб, нарезанный неровно, (а это уже Лиля постаралась) граненые стаканы — пять штук, остальным досталось то, что было: две чашки из кухонного гарнитура, фужер от какого-то сервиза, который Катя и сама не помнила, откуда у неё, и одна гранёная стопка, доставшаяся Виктору как тренеру и старшему. Торт «Прага», в круглой картонной коробке, Айгуля торжественно водрузила на телевизор «Sony» — потому что больше места не было, только на подоконник ставить, а на подоконнике уже кто-то сидел как всегда.

Несмотря на отсутствие мебели комната вдруг стала казаться тесной. Ящики с английскими надписями, до сих пор стоявшие у стены, оказались, как выяснилось, вполне годной мебелью: «BOOKS», самый тяжёлый, придвинули к стене и накрыли пледом, и на нём, как на диване, устроились Маша Волокитина и Юля Синицына. «WINTER» достался Виктору, и он сидел на нём по-хозяйски, расставив колени, упираясь локтями. «KITCHEN» приспособили под добавочный стол — на нём стояли бутылки, в том числе и тот самый «Чёрный Доктор», наконец-то открытый (Юля молча достала из сумки штопор, и церемония открывания прошла без сабли, к Лилиному видимому разочарованию). Остальные расположились прямо на паркете, на сумках, на свёрнутых куртках, на катином синем пуховом одеяле, которое Лиля бессовестно стащила со спальни и расстелила углом, объявив это место «дамским». На «дамском» углу сидели сама Лиля, поджав под себя ноги в шерстяных полосатых носках, Айгуля с гитарой, Валя — широко, по-крестьянски, и Алёна Маслова, которая всё время ёрзала, потому что под одеялом был всё-таки паркет, а паркет всё-таки холодный.

Жанна Владимировна сидела отдельно, на единственном табурете, принесённом с кухни, — табурет ей выделили молча, по старшинству, и она приняла его так же молча, как принимала бы президиум.

Свет в зале не включали — то ли забыли, то ли нарочно. Горела только настольная лампа, принесённая из кухни и поставленная прямо на пол, у казана, и от этой лампы, светившей снизу вверх, на стенах ходили большие, тёплые, движущиеся тени, и зал, ещё утром нежилой и стылый, выглядел сейчас как палатка геологов, как купе скорого поезда дальнего следования, как любое из тех мест, где русский человек умеет в полчаса развести жильё из ничего — из газеты, казана и человеческого тепла.

За незанавешенным окном продолжал идти снег.

— … по рюмочке выпили и все. — говорит Жанна Владимировна. — Послезавтра матч, режим соблюдаем. И не сидим до ночи, Дусе тоже отдохнуть от вас всех надо, особенно от тебя, Лиля.

— От меня? А… зачем от меня отдыхать? Я же не навязываюсь и не надоедаю! Скажи, Дуля-Дульсинея? Скажи! Ну скажи!

— Отстань, Бергштейн. Ты еще как навязываешься и надоедаешь.

— … представляешь, говорят Серега Холодков женится!

— Брешешь!

— Лилька — надоедливая! Хоть в чем-то я ее лучше! Я — ненавязчивая!

— Вазелинчик, ты еще хуже, чем Лилька!

— Да тихо вам!

— … представляешь, вот такие вот! И торчат! А еще француженка!

— Да точно говорю тебе — женится! На тощей выдре из бухгалтерии Комбината! Как ее там… Зинка Муравьева, вот! Или Муравьедова… Мурашова?

— Муравьиная фамилия!

Катя-Дуся взяла свой бокал и прошла на кухню. В ее зале больше не было одиноко, там было много людей, висел неумолчный говор, звучал струнный перебор гитары, периодически прерываемый взрывами хохота. Интересно, а как сейчас Нинка, подумала она, жалко, что я ей сказала не приходить… все равно мне хату в бардак превратили, какая уже разница.

Выйдя на кухню, она взглянула в окно. За окном опустились вечерние сумерки, вместо соседнего дома виднелись яркие пятна огней — советские граждане включали свет, газ и горячую воду, готовили себе ужин, разговаривали на кухне с женами и детьми, готовились принять ванную и лечь спать. Обычный вечер в сибирском городе, далеко от столицы, от заграницы и от федерации волейбола и комитета спорта. Она усмехнулась. Подумать только, два часа назад ей было тут одиноко и пусто.

Она села на подоконник и достала пачку сигарет. Дурная привычка, она же спортсмен мирового класса, надо бросать курить. Выбила сигарету из пачки и взяла в рот. Посмотрела в сумерки за окном. Сейчас на кухне она была по-прежнему одна. Но уже не одинока.

— Евдокия? — в дверь вплыла Жанна, окинула ее взглядом. — «Мальборо». Шикарно живете, товарищ Кривотяпкина.

— Жанна. — кивнула ей Катя-Дуся и протянула пачку. — Будешь?

— Чего бы и нет. «Мальборо»… — Жанна Владимировна взяла предложенную сигарету. — Чего одна сидишь, скучаешь?

— Не скучаю.

— Ясно. — Жанна достала зажигалку, щелкнула ею, затянулась. Предложила огоньку и Кате-Дусе. Подождала пока та не прикурит, убрала зажигалку в карман. Прислонилась к стене рядом с подоконником, выглянула во дворе в синеву сумерек. Стряхнула пепел в предложенную хрустальную пепельницу. Взглянула на свою собеседницу.

— Ты бы поберегла себя, Евдокия Степановна. — сказала она наконец.

— Это ты насчет курения? — приподнимает бровь Катя-Дуся, ожидая лекции про каплю никотина и лошадь. Медик команды только головой покачала.

— Нет. Я вообще. Больше отдыхай между тренировками, меньше нагрузки на суставы и обязательно наколенники и налокотники носи — и на матче, и на тренировках. Все-таки сама понимаешь, возраст…

— Чего? — Катя-Дуся насторожилась, привстала с подоконника. — Ты о чем сейчас, Жанн?

— Это не мое дело. — поднимает руки вверх медик команды. — Просто рентген твой увидела… я давно подозревала. Выглядишь ты просто отлично, внешне не видно ничего, а характер у тебя взрослый. Как будто повидала в жизни… и всякое может быть. Тяжелое детство, травмы там… но вот зоны роста на костях у тебя давно закрыты, эпифизарные линии полностью срослись, а по паспорту тебе двадцать лет.

— … Жанна…

— Да тихо ты. Спокойно. Я ж говорю — не мое дело. Пару лет пройдет, потом никто и не заметит. В среднем возрасте мы все сравняемся… я к тому, чтобы ты поберегла себя сейчас. Не надо жилы рвать, пытаться с молодыми сравняться. Ты же связующая, комбинатор на площадке… вот пусть они и бегают, а ты свои коленки береги…

— Я не понимаю, о чем ты…

— Ага. Ну ладно. Пойду я в зал, там сейчас торт резать будут. «Прага». — Жанна Владимировна гасит окурок в пепельнице. — И ты тоже подходи.

Катя-Дуся остается на кухне одна. Сглатывает. Ее раскроют? Надо было фамилию поменять… а все времени не было. Она выходит в коридор, проходит мимо зала, где раздаются взрывы хохота и звучит гитара и голос Салчаковой рубит что-то про «если друг оказался вдруг». Она проходит в прихожую, надевает сапоги, накидывает пальто и шапку, в ответ на любопытствующий взгляд высунувшейся в коридор Лили бурчит что-то вроде «воздухом пойду подышу.» И выходит на лестничную клетку. Смотрит на одинокую лампочку, что висит под бетонным потолком. Послезавтра матч… Новосибирский «Труд». Выиграем. Потом — или «ТТУ» или «Радиотехник», там сложней, там парные матчи — сперва домашний, потом — в гостях, а это даст противнику время и возможности подготовиться. Все сюрпризы, новые тактики, трюки и стратегии — во второй раз противник будет готов к ним. С другой стороны, если они в первый раз продуют — то есть шанс отыграться. Выход из своей группы, полуфинал. И финал. Даже в полуфинал если вышли, то есть шанс подать заявку на высшую лигу и в следующем сезоне уже на первенство страны выйти. А там… если как «Уралочка» — выстрелить, то обязательно… что? В сборную пригласят? Права Жанна — в сборной ее сразу раскусят, и возраст выдаст и на лицо она не так сильно изменилась, шрам на щеке и пластырь на переносице и короткая стрижка — это только для тех кто ее лично не знает. А кто знает — сразу же поймут, что никакая она не Дуся Кривотяпкина. И все. Какая к черту сборная и заграница, в тюрьму ее посадят и все тут. Поменялась документами с покойницей — нет такой статьи, но выдавала себя за нее… точно мошенничество.

Пластическую операцию сделать? Где в СССР можно пластику сделать, это же не прогнивший запад с поклонением красоте, тут врачи чтобы лечить. Хотя, если связи иметь, то можно… но опять-таки нет у нее там связей, а просить — значит себя выдать. Черт. Вот бы случайно лицом на утюг упасть или кислотой себя облить… тогда не узнают конечно, но себя обезобразить? Неет, пусть лучше в тюрьму сажают.

Она раздраженно выдохнула. И поговорить не с кем… никто ее не поймет, разве только Нинка, а Нинка дома сейчас, потому что она ей сказала «нечего ко мне приходить, оставь ты меня уже в покое».

Она запахнула пальто и стала спускаться по лестнице. Второй этаж всего, спущусь, похожу по улице, голову проветрю, остужусь, авось да придумаю что… но что? Парик купить? Волосы сбрить вообще? У нее сейчас прическа типа «площадка», а что если — выкрасить их в какой-нибудь дикий цвет? Татуировку сделать на лице? Временную, чтобы прошла через четыре года? Ай, нет, видела она как такие штуковины потом по телу расползаются, мерзкое зрелище. Родинку вытатуировать? А это мысль… правда вся команда уже без родинки ее видела, это вопросы вызовет, да и пара родинок ничего не изменят, узнают ее в сборной.

Она толкнула дверь подъезда и сразу же захлебнулась холодным воздухом улицы. Вышла наружу, подняла голову и посмотрела в темное небо над домом. Где-то высоко пролетела сияющая точка. Спутник.

Какая разница, подумала она, глядя в небо, я так беспокоюсь, будто завтра меня в сборную пригласят, а нам до высшей лиги еще сезон как минимум, еще не факт что в полуфинал первой лиги выйдем, чего ты паникуешь, Дуся? Вернее — Катя. Она поймала себя на том, что в первый раз обратилась к себе именно так. Дуся. Хмыкнула. Достала пачку «Мальборо» и некоторое время смотрела на нее.

— К черту. — сказала вслух и уже совсем собралась смять пачку и выбросить, но убрала руку в карман. Отдам кому-нибудь, подумала, дефицит же.

— Кать? А ты чего на улице стоишь? — удивленный голос сзади. Она оборачивается. Нинка. Ну конечно же, не выдержала, хотя она ей говорила, чтобы та не приходила, но нет, приперлась.

— Я теперь Дуся, Нинка. — откликается она. — Чего приперлась?

— Грубая ты все-таки, Дуся. Так чего на улице стоишь?

— У меня шалман дома.

— А… — они постояли некоторое время рядом, глядя в темнеющее небо над головой. Потом Катя-Дуся зябко повела плечами.

— Ты торт будешь? — спросила она. — «Прага».