_______________________

Я стоял позади Рыжей, не сводя глаз со сцены, разворачивающейся перед нами. Беременная беженка лежала на грязном полу, из нее хлестала багровая жидкость, как из зарезанной свиньи.

Рыжая опустилась в месиво и с трудом сглотнула. Она ухватилась за края юбки женщины и задрала ее, обнажив окровавленное нижнее белье.

— О, черт, — пробормотала она, на ее лице появилось шокированное выражение, когда она быстро сняла с женщины промокшее нижнее белье.

Вонь железа и пота душила меня, вызывая рвотные позывы. Черт, я чувствовал вкус этого дерьма у себя в горле.

— У вас есть полотенца? Вода? Фонарик? — спросила Рыжая у других беженцев, ее глаза сканировали комнату в поисках любых доступных ресурсов.

Они суетились вокруг, как безголовые цыплята, и в конце концов вручили ей пару грязных полотенец, полупустую бутылку воды и мерцающий фонарик. Настоящие первоклассные материалы.

— Бродяга, подойди сюда и подержи фонарь, — позвала она, указывая на область между ног женщины. — Мне нужно посмотреть, что там происходит.

Я схватил фонарик и направил его на кровавое месиво, расположив свет так, чтобы ей было лучше видно. Зрелище напоминало зону боевых действий, полную крови, пота и Бог знает чего еще.

Рыжая наклонилась поближе к женщине и спросила:

— Как тебя зовут?

Ей удалось выдохнуть в ответ:

— Фарида, — капли пота стекали по ее лицу.

Рыжая кивнула, не сводя глаз с беженки.

— Хорошо, Фарида. Мне нужно, чтобы ты его подтолкнула, хорошо?

Позади нее присел на корточки мужчина — еще один беженец, его рубашка была испачкана и поношена, руки слегка дрожали, когда он прижал ладонь к плечу женщины. Он пробормотал что-то на их языке, низкое и гортанное, вероятно, говоря ей то же самое, что и Харпер. Я этого не понимал, но тон, эта настойчивость были ясны как божий день.

Возможно, он переводил, хотя, черт возьми, об этом можно было только догадываться. Обычно они улавливали суть английского, но я научился не ожидать, что они воспользуются им в ответ. Может быть, они не доверяли этому, или, может быть, они просто хотели придерживаться того, что казалось им реальным. Не имело значения.

— Толкай, черт возьми! — крикнул я. Рыжая снова залаяла, оглядываясь на меня, и мужчина повторил ей грубым голосом, вероятно, говоря что-то еще на ее языке, чтобы это запомнилось.

Цыпочка стиснула зубы, ее тело дрожало от напряжения. Она толкнулась с первобытным криком, ее лицо исказилось от боли, когда она боролась за то, чтобы произвести на свет этого ребенка.

Начала показываться головка ребенка, скользкая от всякого дерьма. Это дерьмо было первобытным, чертовски грубым. Но потом, как в какой-то дурацкой шутке, ребенок застрял, застрял в родовых путях. Я видел это ясно как день, маленький засранец отказывался выходить.

Я не винил парня. На моем месте я бы тоже не хотел родиться в этом дерьмовом месте, особенно в разгар чертовой войны, в заброшенном здании, где вместо детского сада — полуголодные беженцы, жмущиеся по углам, как крысы. Кто бы этого хотел? Кто бы добровольно выбрался в такую жизнь?

— Нам нужно изменить положение ребенка, — сказала Рыжая, справившись с ситуацией как настоящий чемпион.

Она перешла к активным действиям, запустив руку внутрь женщины, ее руки были покрыты кровью и телесными жидкостями. Она вошла внутрь, схватив этот скользкий маленький член, крутя и дергая с силой, от которой у меня скрутило живот.

— Мне нужны твои руки, — попросила она напряженным от беспокойства голосом. — Помоги мне надавить на живот матери.

Я наклонился ближе, мой взгляд зациклился на ужасном зрелище. Кровь смешалась с околоплодными водами, создавая гребаное месиво, которое, казалось, не поддавалось описанию. Я видел напряжение на лице женщины, капли пота катились по ее лбу, пока она боролась с болью.

Я протянул руку вниз, нащупав теплое, скользкое месиво из крови и тканей. С силой схватившись, я надавил, пытаясь вытащить головку ребенка из этого узкого места.

Рыжая сделала то же самое, и нам обоим удалось изменить положение ребенка, переместив его в более удобное положение. Затем ее голос прорезал воздух, как бензопила, приказывая женщине тужиться. И она сделала рывок, ее лицо исказилось в агонии, а тело напрягалось с каждым усилием.

Еще один рывок, и, возможно, я наконец-то смогу нормально выдохнуть.

Я вздохнул с облегчением, думая, что мы вне подозрений. Но затем, словно в жестокой гребаной шутке, пуповина туго обвилась вокруг шеи ребенка, его маленькое личико стало фиолетовым от давления. Паника захлестнула меня, когда я понял, что у нас нет никаких медицинских инструментов, чтобы перерезать эту пуповину.

— Черт, у нас нет ни ножниц, ни зажимов, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

Пока мы с Рыжей ломали голову в поисках решения, крики матери достигли нового уровня истерии. Сейчас она была на грани родов, и ее боль достигла апогея. У нас нет ничего, чтобы перерезать пуповину, а время поджимало.

Ее голос выдавал беспокойство, пока она лихорадочно искала решение..

— Думай, думай, думай...

А затем ее взгляд остановился на мне, и в ее глазах появился проблеск надежды. — Бродяга, твой перочинный нож! — потребовала она.

Я полез в карман, достал маленькое лезвие и бросил его ей. Она выхватила перочинный нож из моей руки, ее пальцы дрожали, когда она поднесла его к нежной шейке ребенка.

Осторожно, как будто это был ее последний гребаный выход, она перерезала пуповину, освобождая ребенка от того, что могло стать смертным приговором. А затем, с приливом крови и жидкостей, ребенок выскользнул, его крошечное тельце было покрыто кровавым, скользким месивом.

Маленькое существо ахнуло, его личико из болезненно-синего стало чем-то похожим на человеческое.

Но кровотечение у его матери не останавливалось. Это было плохо — черт возьми, действительно плохо. Кровь продолжала течь из ее разорванной пизды, как гребаная река. Господи Иисусе, мы были близки к тому, чтобы потерять ее.

Я схватил все, что смог найти — полотенца, оторванные куски ткани, пыльные, но на вид достаточно чистые, на данный момент все, что угодно, — и прижал их к кровоточащему влагалищу женщины, пытаясь остановить кровотечение.

Но кровь продолжала литься.

— Она истекает кровью, как гребаный водопад, — проворчал я, наблюдая, как ее кровь продолжает течь свободно и без каких-либо признаков замедления.

Лицо Рыжей побледнело, она перевела взгляд на женщину. Не теряя ни секунды, она передала новорожденного мальчика одному из ближайших беженцев, убедившись, что маленький засранец в безопасности.

Я предположил, что это был отец, хотя на данный момент, черт его знает.

— Позаботься о нем, — сказала она, протягивая окровавленную вещицу, как будто она была сделана из стекла.

Парень, едва сдерживаясь, кивнул и прижал ребенка к груди. Его взгляд метался между окровавленным полом и женщиной, которую он обрюхатил, бледной и потной, как будто смерть стучалась в дверь.

Он знал, как и мы, — это была русская рулетка, и шансы его женщины были невелики.

Рыжая присела на корточки рядом с мамой, которая издала слабый стон, ее глаза трепетали, когда она едва приходила в сознание.

— Останься со мной, Фарида! — крикнула она срывающимся голосом, пытаясь удержать женщину в сознании. — Мы тебя не отпустим.

Но, черт возьми, она была уже на полпути к цели.

Мы боролись против времени, против биологии, вопреки всему. Рыжая пыталась извлечь плаценту, но все было покрыто красным, ее руки соскальзывали. Я знал достаточно, чтобы понимать, что весь беспорядок внутри нее должен был выйти наружу, весь до последней частички, иначе она заразилась бы или того хуже. Но кровь продолжала течь, изливаясь густыми волнами, из-за чего крики ребенка казались тихими.

— Раздвинь ей ноги, — приказала Рыжая, не терпящая неповиновения. — Мне нужно остановить кровотечение.

Я беспрекословно подчинился ее команде. Я опустился на колени, стараясь держать себя в руках. В этот момент я не слишком беспокоился о том, чтобы быть нежным, поэтому просто просунул руки внутрь и раздвинул ноги женщины-беженки, обнажая ее опустошенное лоно, как будто это был всего лишь еще один вечер вторника.

Ее плоть была разорвана и окровавлена, внутренняя поверхность бедер была скользкой от крови. Я мог видеть свежую, зияющую рану там, где было разорвано ее влагалище.

Какое чудесное время — быть живым.

Рыжая расположилась между этими раздвинутыми ногами, ее руки были покрыты кровью, когда она массировала матку женщины и надавливала в отчаянной попытке остановить поток.

Но как бы сильно она ни массировала, кровотечение, казалось, не останавливалось. Глаза женщины закатились, и она потеряла сознание, ее тело обмякло в моих объятиях.

Рыжая снова надавила, ее пальцы впились в плоть женщины, как ножи в мясо.

После того, что казалось гребаной вечностью, ее усилия окупились. Кровотечение начало замедляться, но этого было недостаточно. Пульс цыпочки оставался чертовски слабым.

— Она выживет? — Спросил я, мои слова были резкими и прямыми.

От мысли, что эта сука умрет, у меня по спине пробежал холодок. Если она сдастся, тем другим беженцам, возможно, будет наплевать на то, что они выведут нас из этого города.

Рыжей потребовалось мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем ответить.

— Я сделала все, что могла, Бродяга. Остальное зависит от нее, — сказала она, ее голос был тяжелым от поражения.

Я почувствовал, как у меня внутри все сжалось, когда я уставился на нее — покрытую кровью и потом, едва держащую себя в руках. Ее тело сотрясала дрожь, плечи поникли от тяжести того ада, через который мы прошли.

Она заметила бутылку воды рядом с лежащей без сознания женщиной и подползла к ней. Она откупорила его, вылила воду на свои окровавленные руки, оттирая их так, словно пыталась смыть все то дерьмовое дерьмо, которое мы только что видели.

Я оглядел комнату. Другие беженцы просто стояли там, не сводя глаз с происходящего, ожидая, что произойдет какое-нибудь чудо. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был плач ребенка. Они молились, чтобы она выкарабкалась, чтобы эта женщина не умерла прямо у них на глазах. Если бы она не выкарабкалась, нам было бы намного хуже.

Но сейчас я отогнал эти мысли в сторону. Приоритетом было выбраться из этого города, и если выживание этой сучки означало обеспечение нашего побега, то именно на этом я и сосредоточусь.

Женщина-беженка то приходила в сознание, то теряла его, поскольку ее тело, ослабленное жестокими родами и большой кровопотерей, изо всех сил пыталось удержаться.

Рыжая надрывалась, пытаясь сохранить ей жизнь, обтирала ее влажными полотенцами, чтобы сбить температуру, давала ей глотки воды, как будто это могло что-то изменить.

В какой-то момент женщине удалось приоткрыть глаза, и она уставилась на Рыжую своими стеклянными, полными жалости глазами. Она протянула руку, едва коснувшись пальцами щеки Рыжей, и, конечно же, ее выражение лица смягчилось, как будто она имела дело с чертовым котенком.

— Я держу тебя, — тихо прошептала она, ее голос был полон сострадания, когда она нежно погладила женщину по голове.

Беженка одарила меня жалкой улыбкой со слезами на глазах.

— Спасибо тебе, — выдохнула она, как будто не собиралась истечь кровью на полу.

Затем ее глаза снова затрепетали и закрылись, снова проваливаясь в беспамятство.

Черт возьми.

Моя кровь, блядь, кипела. Челюсти сжаты так сильно, что я думал, у меня зубы треснут. Я, черт возьми, не имел права так себя чувствовать — ревновать, злиться, — но вот оно появилось, подняв свою уродливую голову. Я хотел быть тем, к кому она прикасалась, ради кого Рыжая становилась нежной, а не к этой полумертвой цыпочкой.

Мои руки сжались в кулаки, и мне пришлось напомнить себе дышать. Я чувствовал себя ревнивым идиотом. Я был зол на какую-то случайную женщину за то, что она прикоснулась к Рыжей. Насколько это было чертовски жалко? Рыжая не принадлежала мне, никогда не принадлежала, но я не мог избавиться от этого собственнического чувства. Это съедало меня заживо.

Мне хотелось что-нибудь разбить, пробить дыру в чертовой стене, может быть, даже сломать несколько костей, просто чтобы чувствовать что-нибудь, кроме этой ревности. Металлический привкус сдержанности ощущался у меня во рту, когда я стиснул зубы, борясь с желанием сорвать Рыжую с этого беженца, прежде чем я сделаю что-нибудь действительно чертовски глупое. У меня голова шла кругом от того, как сильно мне нужно было держать себя в руках. Я должен был сдерживать себя, вести себя как взрослый и не набрасываться, как мальчишка.

Я стоял там, холодный как лед, и смотрел, как Рыжая наконец повернулась ко мне. Она чувствовала, что что-то не так, но я не собирался раскрываться.

— Фариде немного лучше, — сказала она, кивнув в сторону женщины.

— Хорошо. Не спускай с нее глаз, — пробормотала я отрывисто и холодно. — Нам нужно увезти ее отсюда как можно скорее.

Я прислонился к стене, наблюдая, как Рыжая присоединилась ко мне, рассеянно потирая пальцами то место, где раньше было ожерелье. Она казалась погруженной в свои мысли, ее глаза были прикованы к пустоте между грудями. Потеря чего-то, что так много значило, особенно от ее старика, я предположил, что это глубоко ранило.

Но в моем мире эмоции были для слабаков, которые не могли справиться со своим дерьмом. Итак, я подавил это чувство жалости и запихнул его глубоко в тайники своего сознания.

Я прочистил горло и заговорил грубым голосом, мой акцент слегка усилился.

— Ты проделала там адскую работу, — выпалил я ни с того ни с сего, удивив даже самого себя. — Ты должна гордиться собой.

Я знал, что это была слабая попытка, жалкий пластырь на зияющей ране.

Ее пальцы перестали скользить по обнаженной шее, и она повернулась, чтобы посмотреть на меня с удивлением. Нечасто я впадал в сентиментальность и прочее дерьмо, но мне показалось, что это подходящий момент.

— Наверное, да, — пробормотала она, заправляя за ухо прядь волос цвета пламени. — Спасибо.

Она посмотрела на меня, ее глаза искали что-то. Может быть, безопасность, может быть, подтверждение. Черт его знает. Что бы это ни было, я не мог дать ей это так, как ей было нужно.

Вместо этого я кивнул, опустив взгляд.

— Из нас получилась хорошая команда, Рыжая.

— Мы справились, — прошептала она, и застенчивая улыбка расплылась по ее щекам.

Я подавил желание протянуть руку и заключить ее в объятия. Я был не таким. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовал подобное прикосновение женщины, и мое тело жаждало этого. Но я сдерживался.

Пока я сидел рядом с Рыжей, пытаясь отдышаться и наскрести немного энергии, этот чумазый беженец подошел, шаркая ногами, как ходячий пожар в мусорном контейнере. Парень выглядел так, словно неделями не принимал душ — грязь облепила его с головы до ног. Он говорил по-английски так, словно у него во рту был носок, его сбивчивые слова едва имели смысл, когда он сунул мне в лицо какой-то скомканный кусок дерьмовой бумаги.

— Ты идешь. Быстро. Много опасностей, — пробормотал он, грубо и невнятно. — Следуй. В безопасности от талибов.

Я приподнял бровь, впечатленный тем, что этот бедняга сумел ориентироваться на хаотичных улицах и продержаться достаточно долго, чтобы предложить нам путь к отступлению.

— Отличная работа, приятель, — сказал я, на самом деле не заботясь. У тебя есть имя?

Обычно я не называю имен. Честно говоря, мне было на них насрать. Имена были пустой тратой времени, когда работаешь в моей сфере деятельности. Люди умирают, они исчезают, они оборачиваются против тебя. Чем менее личным ты это делаешь, тем легче двигаться дальше, когда дерьмо попадает в поле зрения. Но что-то подсказывало мне, что мне нужно, чтобы этот грязный ублюдок доверял мне.

Он на мгновение заколебался, затем ответил:

— Азиз.

Во рту было неловко, как будто я жевал камни. Мой мозг тоже споткнулся об это. Азиз...Азазз? Что угодно. Достаточно близко.

Я кивнул, больше по привычке, чем из благодарности.

— Спасибо, чувак. Мы ценим твою помощь, Азиз, — пробормотал я, вероятно, перебив его.

Но дело было не в этом. Имена устанавливают какую-то интимную связь — по крайней мере, так они говорят. И в этой долбаной ситуации мне нужна была эта связь. Нужно было, чтобы этот жирный ублюдок подумал, что мне не все равно, доверился мне настолько, чтобы вывести нас из этой адской дыры.

Он указал на какой-то маршрут на потрепанной карте, как будто давал нам золото.

— Сюда. Избегайте контрольно-пропускных пунктов.

Спасибо, черт возьми.

Я выхватил мерзкую газету из его грязных рук, бегло просмотрев ее. Карта была похожа на детский рисунок пальчиками, беспорядочное переплетение линий и закорючек, но это было все, что у нас было.

Как раз в тот момент, когда я собирался присмотреться поближе, к нам несся еще один идиот, крича на пушту, как маньяк. Каждое паническое слово, слетавшее с его губ, заставляло мою кожу покрываться мурашками.

Другой беженец, единственный, у кого мозг функционировал хотя бы наполовину, перевел достаточно быстро.

— Талибы нашли нас. Мы бежим!

Все вокруг нас потеряли голову, разбегаясь, как тараканы, когда загорается свет, хватая свое дерьмо и пытаясь убраться к чертовой матери.

Взгляд Рыжей метнулся к женщине-беженке, распростертой на земле, едва цепляющейся за жизнь. Ее голос дрожал, когда она пробормотала:

— Фарида не может двигаться, она потеряла слишком много крови.

Я взглянул на женщину, ее муж стоял там, как кирпичная стена, прижимая к себе их ребенка, в то время как какой-то другой ублюдок пытался их утащить. Но этот упрямый сукин сын не сдвинулся с места, и я не мог винить его. Любовь, верность и все такое дерьмо.

— Рыжая, нам нужно уйти! — прокричал я сквозь хаос, поднимая ее и отталкивая от стены.

Я не собирался тратить время на рассуждения с ней. Я схватил ее за руку, сжимая достаточно сильно, чтобы быть уверенным, что она почувствует это завтра, используя свое тело, чтобы бульдозером пробиться сквозь море отчаявшихся ублюдков.

А затем, когда хуже уже быть не могло, ни с того ни с сего раздался одиночный выстрел, громкий и резкий.

На этот раз не талиб нажал на курок.

Нет, это было нечто гораздо более хреновое.