— Как он? — спрашиваю я.

Алексей вскидывает бровь.

— Осмелюсь предположить, что у него всё дико болит.

На наших лицах играет ухмылка, когда Борис выходит из комнаты, затягиваясь сигаретой и застегивая ширинку.

— Думаю, я получил свою порцию удовольствия. Теперь он меня утомляет.

— Они всегда утомляют, когда перестают кричать, — философствует Алексей.

Они смеются, и я киваю Борису.

— Благодарю за помощь.

— Обращайся в любое время, — выдыхает он между затяжками.

Русские - наши союзники, и Борис не раз выручал нас, когда ситуация того требовала. Наше братство свято чтит закон око за око, и пусть Слик не успел причинить вред Айви, он определенно намеревался это сделать. Для такого преступления существует только одно наказание. Когда я открываю дверь и вижу его обмякшее тело, брошенное на деревянную скамью, я не испытываю ни малейшего сожаления.

— Ты... — хрипит он, приоткрывая глаза. — Убей меня, блять, или отпусти, садист хренов.

— Как пожелаешь. — Я вытаскиваю Глок и постукиваю им по бедру. — Только один вопрос. Каковы были твои истинные намерения насчет мальчишки?

Слик издает нечленораздельный звук, и я вижу, как шестеренки крутятся в его крошечном мозгу. Он знает, что его ждет, и я не жду от него честности, но спросить стоит.

— Я бы не стал его трогать. Это был просто способ заставить её подчиниться.

— Ага, конечно. — Я брезгливо кривлю губу. — Стал бы. Какая у тебя ещё осталась честь? Ты всё равно умрешь, терять тебе уже нечего.

— Я не трогаю детей, — настаивает Слик.

— Могу сказать точно, ты не будешь трогать моего ребенка.

Его губы сжимаются, он едва не захлебывается слюной, пытаясь возразить, но знает, что лучше промолчать.

— Кровь или нет, но этот мальчик - мой сын, — сообщаю я ему. — И тебе стоит знать, что бывает, когда кто-то трогает сына брата.

— Я его не трогал! — Слик бьется в путах, растрачивая последние силы.

— Но ты думал об этом. Этого было достаточно.

Я засовываю Глок обратно за пояс и тянусь к ножу. Слик дышит всё тяжелее в предвкушении, вздрагивая, когда я подхожу ближе. Он ошибается, если думает, что это будет быстрая и яростная атака. Тише едешь, дальше будешь.

Я срезаю веревку с его пояса и использую её, чтобы ещё надежнее скрутить его запястья и лодыжки. Короткий окрик и Борис открывает дверь, пропуская Алексея с садовой тачкой.

— Что, блять, теперь?! — визжит Слик. — Да просто прикончите меня уже!

— Я так и собираюсь сделать.

Не особо церемонясь, я сбрасываю этот мешок с дерьмом лицом вниз в тачку. Он не произносит ни слова, но его трясёт, пока мы везём его по темному туннелю в подвале Алексея. Когда мы добираемся до выхода, солнце стоит высоко, прекрасный день для похорон.

Слик тратит остатки энергии на ругань всю дорогу до свежевырытой ямы в лесу, где уже многие предатели встретили свой конец. Свежевыкопанная могила глубиной в два метра, и Алексей, кажется, доволен моей работой.

— Не поскупился на детали, — говорит он. — Хорошо.

Без лишних слов мы хватаемся за края тачки и бесцеремонно вываливаем Слика в яму.

— Погодите, мужики! — верещит он. — Вы не можете так со мной поступить. Имейте сердце!

Мы с Алексеем берем лопаты и начинаем долгий процесс погребения. Он ноет и скулит всё время, пока мы работаем, и я не удостаиваю его ответом, пока не приходит время засыпать лицо.

— Каждую минуту, пока в твоих легких ещё есть дыхание, думай о моей жене и моем сыне. Думай о том, как ты жалеешь, что вообще посмел подумать о том, чтобы поднять на них руку.

— Мне жаль! — выплевывает он. — Мне так чертовски жаль!

Его пустые слова захлебываются, когда лопата с землей накрывает его лицо. После этого мы с Алексеем работаем в молчании, закапывая Слика и посылая чёткий сигнал любому, кто решит, что может взять то, что принадлежит мне.