Сказать ему о том, что я беременна, оказалось сложнее, чем я думала.

— Какой нюанс? — спрашивает Никс, слегка приподнимая брови.

— Опусти глаза.

Он смотрит на мою грудь. Нет, она тоже чуть-чуть изменилась, стала больше, но я не это имела в виду.

— Пакеты у твоих ног… — голос предательски дрожит. Черт. Черт, черт, черт. Я не хотела плакать. Хотела быть сильной. Хотела показать, что справляюсь. Что я прекрасно существую в своей новой жизни. Но стоило ему появиться…

Никс наклоняет голову. Берет ближайший пакет с изображением улыбающегося младенца, заглядывает внутрь. Его пальцы замирают на ручке. Он медленно достает розовый комбинезон с крошечными ушками на капюшоне. Потом платье с рюшами. Затем другое, с вышитыми цветами и надписью на итальянском.

Я наблюдаю, как меняется выражение его лица. От недоумения к изумлению, от изумления к чему-то такому, чему я даже не могу подобрать название. Растерянность? Шок? Нет. Слишком слабо.

Переводит взгляд с вещей на меня. С меня на мой живот, прикрытый свободным платьем, которое я выбрала специально, чтобы скрыть его. Смотрит так, будто пытается разглядеть что-то под тканью. Будто у него рентген в глазах. Потом опять на меня.

В его глазах столько всего… Боль. Вина. Надежда. Страх.

— Лера… — голос хриплый, сломанный. — Ты…

Он не договаривает.

И я вижу, как до него доходит. Как картинка складывается в голове: пакеты с детскими вещами, мой округлившийся живот…

Он не знал. Это читается по его лицу. Получается, Гринсбург сдержал слово и ничего не сказал.

И от этого осознания мне становится одновременно легко и тяжело. Легко, потому что он не примчался только из-за ребенка или из чувства долга. Тяжело, потому что он мог никогда не узнать. И, возможно, сейчас вовсе думает, что я жду ребенка не от него.

Я делаю глубокий вдох. Собираюсь с мыслями. Их, как назло, нет. Только ветер в голове и этот дурацкий непроходящий ком в горле.

— Да. Беременна. Пятый месяц пошел.

— Пятый… — повторяет он и смотрит опять на детские вещи, на меня.

Наблюдаю, как беззвучно шевелятся его губы. Как напрягаются скулы. Как на лбу проступает морщина.

— В порту?

Предполагаемая дата зачатия?

— Наверное, — пожимаю плечами.

Никс медленно, словно в трансе, опускает комбинезон обратно в пакет. И непонятно, рад он или огорчен. Смотрит на меня долго. Очень долго. Так, что я начинаю чувствовать себя маленькой и уязвимой. Выставленной напоказ. Как на том смотре у Хасана, когда он оценивал меня словно товар. Только здесь другое.

Никс снова опускает глаза. Теперь достает из второго пакета крошечные носочки с рюшами. Держит на ладони, и они почти не видны. Такие маленькие. Такие хрупкие. Такие нереальные. Для ножки размером с мизинец.

Когда-то эти руки сжимали оружие. А теперь они держат детскую одежду с такой осторожностью, будто это что-то бесценное, а не вещи за несколько евро с рынка.

Никс опять молчит.

Минуту. Две. Три.

Перебирает вещи.

Мужчина, от которого веяло смертельной опасностью. Который одним взглядом заставлял меня забыть, как дышать. Сейчас сам не дышит. И ощущение такое, будто его отправили в жесткий нокаут. Хотя так, наверное, и есть. Двойному агенту нельзя иметь семью и точки уязвимости.

И у меня в груди что-то разрывается от нежности, когда вижу, как дергается уголок рта Никса и пальцы поглаживают ткань.

И одновременно от злости.

Потому что он все так же молчит.

— Слушай, — начинаю я, и голос звенит от напряжения. — Если ты сейчас хоть что-то не скажешь…

Он поднимает голову.

Я замолкаю на полуслове.

— Я каждую ночь видел тебя во сне. Как ты спишь в моей кровати, свернувшись калачиком. Как улыбаешься в Агадире, когда поймала волну. Как смотришь на меня, когда я тебя нашел… и уже, возможно, тогда была беременна, черт…

— Никс…

— Дай закончить. — Он поднимает руку, останавливая меня. — Я ушел, потому что рядом со мной находиться было небезопасно. А предложить тебе жизнь с риском и опасностью было нечестно с моей стороны.

— Выходит, ты зря появился? — все же перебиваю. — Но хотя бы уедешь, зная, что у тебя скоро родится дочь.

Он берет мою руку. Сжимает. А затем подносит к губам и оставляет короткий поцелуй.

— Вот именно, Валерия. Никуда я не уеду.

Эти слова трогают до глубины души, но я больше не одна и думать должна не только о себе, но и о дочери.

— Если есть хотя бы маленькая вероятность, что тот ужас с похищением повторится…

— Не повторится. Не с нами и не в этой жизни. Да, абсолютную безопасность я гарантировать не могу. Я все же не бог, и есть обстоятельства, которые иногда не зависят от человека. Но все, что зависит от меня, я сделаю. Я хочу видеть не только твои улыбки, но и ее. И не желаю пропустить ни дня из вашей жизни.

Все же плачу. И прикусываю щеку изнутри, чтобы не разрыдаться сильнее. Нервы на пределе.

Телефон на столе подает признаки жизни. Чатик ожил. Там какая-то активная переписка. Наверное, девочки увидели мой новый вариант имени. А я, кажется, определилась не только с ним, но и с папой для своей дочери.

Никс встает, сложив детские вещи обратно. Присаживается передо мной на корточки, наплевав на окружающих и их взгляды. Пальцами стирает мокрые дорожки со щек, касается моего лица и гладит: брови, скулы, лоб.

— Я так скучал, Лера. Приехал за одной девочкой. А у меня их, выходит, теперь две?

Если существуют моменты острого, чистейшего счастья, то это один из них.

— Никс… — впервые зову его настоящим именем.

Я тщетно пытаюсь совладать со слезами, с бешено колотящимся сердцем и просто впитываю каждую свою эмоцию, чтобы запомнить этот идеальный день.

После всех тревог, волнений, страха и тоски разве реально испытать столько счастья?

Реально. И даже больше.

Губы Никса тянутся к моим и оставляют поцелуй. От его вкуса и языка в голову ударяет, как от бокала шампанского, а живот будто кто-то щекочет изнутри.

Это необычное ощущение повторяется, и я замираю на несколько секунд.

Никс прерывает поцелуй, смотрит на меня.

А я, приложив ладонь к животу, снова чувствую это плавное движение. Будто рыбка внутри плещется.

— Лера?.. Все в порядке?

Я до конца не уверена, что это первые шевеления, но столько читала об этом. Все по-разному описывали свои ощущения, но… так похоже.

Наша дочь, выходит, его чувствует?

И тоже рада его появлению так же, как и я?