— Беременность. Срок восемь недель, — произносит врач. — Маленькое пятнышко на экране, видите? Это он.

— Он? — переспрашиваю, глядя на точку.

— Плод. Ребенок, — придвигает мне салфетки. — Еще слишком рано для определения пола. Вытирайтесь.

Слезы новым потоком льются из глаз. Как будто мало было их утром. Перед визитом в клинику в Сорренто я сделала тест. На всякий случай. И он опять показал две полоски. А теперь вот заключение врача…

— Господи, — шепчу я, и ноющая боль в груди отчего-то нарастает. Мало того что влюбилась в мужчину, с которым быть не могу, так теперь еще и жду ребенка от него…

— Выпишу вам витамины, — продолжает доктор. — Покой. По УЗИ есть небольшая отслойка.

— Это опасно?

— Будем наблюдать, — отвечает, что-то заполняя в документах, а затем отдает мне рецепты. — Ну а вы придерживайтесь рекомендаций. Тяжести исключить, силовые нагрузки туда же. Легкие прогулки и никакого стресса. Половой жизнью тоже пока жить нельзя.

У меня ее в принципе в ближайшие годы не предвидится теперь. Не представляю, что кого-либо могла к себе подпустить.

— Организм молодой. Все будет хорошо, — подбадривает доктор.

Чувствую растерянность. Все ждала паники, когда услышу о беременности, а облегчение бы, казалось, испытываю от слов «не беременна», но… почему-то все выходит с точностью наоборот.

Я оплачиваю прием, в аптеке покупаю витамины, затем иду в кофейню и в миллионный раз прокручиваю в голове все последние дни. Как я вообще могла не заметить такую длительную задержку? Похищение, переезд, разбитое состояние, недоедание, невроз… В принципе, легко.

Домой возвращаюсь к вечеру. Лейла хлопочет на кухне, и по дому разносится запах свежей выпечки. Марк на территории что-то мастерит для пони. Никому особо до меня нет сейчас дела. И это даже хорошо: я хочу побыть одна. Расположившись в беседке с кружкой чая, смотрю на море и пытаюсь понять, что чувствую. Страх? Да, много. Панику? Тоже. Но еще… еще тепло разрастается в груди, аж трудно дышать. Наверное, это тот самый инстинкт, о котором говорят женщины. Когда даже не знаешь, кто там внутри, но уже готова отдать за него жизнь. И ни единой мысли, чтобы прервать беременность. Вот от чего бежит мороз по коже. Потому что с рождением сына или дочери я больше никогда не буду одна. И это самый драгоценный подарок.

Еще бы как-то продержаться до отъезда Марка, чтобы он не догадался. И девчонкам не хочу пока говорить. Даже Лейле. Никому. Это моя маленькая тайна.

Но уже поздним вечером, когда мы сидим на террасе и Марк опять курит свои дурацкие сигареты, меня едва снова не выворачивает при нем.

И на третий день происходит неизбежное.

Я возвращаюсь из конюшни, уставшая и мокрая после купания Сахары — жеребенок обожает плескаться в теплой воде из шланга, и я всегда разрешаю, но после этого самой необходимо в душ. Скидываю кроссовки, прохожу в спальню, чтобы взять чистую и сухую одежду, и замираю…

Марк сидит на моей кровати. В руках у него тест на беременность.

— Гринсбург… — голос звенит от напряжения. — Ты рылся в моих вещах…

— Зашел за твоим пауэрбанком, — говорит он спокойно. — В город собирался до вечера. Ящик был открыт. Я не специально… — он замолкает. Кладет тест на кровать, проводит рукой по лицу. Выглядит потрясенным.

Мне же хочется провалиться сквозь землю.

— Марк…

— Что собираешься делать? — обрывает меня на полуслове.

— Не знаю, — хватаюсь за дверной косяк и на секунду замолкаю, поймав сильный приступ головокружения от перенапряжения. — В смысле, рожать, конечно, но… О беременности ему говорить не хочу.

Марк поднимается. Делает шаг ко мне, останавливается. Смотрит внимательно.

— Ты не можешь просто… скрыть такое.

Слезы наконец подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Быстро-быстро моргаю.

— Он ушел и предоставил мне свободу, в том числе и выбора, ясно дав понять, что мне в его жизни находиться не стоит. И если бы хотел, то сам появился бы за эти два месяца. Он агент, или шпион, или черт знает кто. У него нет нормальной жизни. И если он не захотел быть рядом, когда я была здесь одна, разбитая, напуганная, то… какой смысл? Денег мне и так хватит воспитать ребенка…

Марк смотрит с осуждением. Это задевает.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, которые все же текут по щекам. Делаю глубокий вдох.

— Он предпочел дать мне понять, что я вычеркнута из его жизни. И появиться в ней только из-за того, что я беременна… Часть меня хочет, чтобы он узнал. Чтобы наконец приехал. Чтобы сказал, что… что я ему нужна. Но другая часть… другая боится, что он приедет только из-за ребенка. Я не знаю, Марк, правда не знаю…

— Эгоистка ты, Лера. Рано или поздно он все равно узнает и точно появится. Думаю, он не просто так оставил тебя с Лейлой…

— Ни ты, ни Лейла ничего ему не скажете, пообещай. Если уж и говорить о беременности, то лично, а не через третьи лица.

— Я, может, и не скажу. Но не будь наивна, у него масса других способов это узнать.

— Пусть узнает. Но только не от вас.

— Хорошо, — сдается Гринбург и, покачивая головой, выходит, взяв пауэрбанк.

Я опускаюсь на кровать, беру в руки тест и смотрю на две полоски. Внутри словно битого стекла набросали: так болит, и при каждом вздохе что-то режет, колет.

Я хочу и одновременно боюсь опять увидеть Никса. А может, эта беременность — шанс на новое сближение? Или он просто примет ребенка как факт и будет финансово нам помогать, не участвуя в нашей жизни. А может, вовсе попросит сделать аборт. Тогда это вконец разобьет мне сердце.

— Что же ты делаешь со мной, Никс? — шепчу в пустоту. — Что ты делаешь…

А Гринсбург через пару дней добавляет новых волнений. Я замечаю его после завтрака за сбором вещей. Это вспарывает мне душу.

— Ты же говорил, что еще побудешь…

— Я теперь подневольная пташка, у меня есть начальство сверху. Мне пора на службу. Такси приедет через полчаса.

— Полчаса? — шепчу я. — Так быстро?..

— Да, — кивает, стараясь на меня не смотреть.

Сначала Ясин, теперь Марк. Все меня бросают.

— Тебе уже известно, куда ты потом?

— Нет, — качает головой. — Мне еще минимум год учиться. Так что приеду как-нибудь посмотреть на тебя и кроху.

— Не в один же час все решилось. Ты бы мог заранее сказать, Марк…

— Чтобы ты ходила с этой мыслью и расстраивалась?

— А сейчас я, по-твоему, рада? Или это отговорка с работой и ты просто оставляешь меня одну?

Марк заканчивает со сборами, подходит и обнимает.

— Лер… — гладит меня по спине, а затем, отстранившись, берет лицо в руки и смотрит в глаза. В них сейчас столько нежности, обожания. — Сердцу иногда не прикажешь. Я здесь явно третий лишний.

— Ты нам с Лейлой не мешаешь…

— Я про того, кто у тебя в мыслях и в сердце. Если ты не поняла, зачем я приезжал, — пусть так и останется. — Наклоняется и чмокает в щеку. — Если что, знай: на меня всегда можно положиться. Береги себя.

Опускает руку на мой живот, и я дергаюсь. Впервые кто-то его касается, кроме меня.

— И его — тоже. Или ее. Но я почему-то думаю, что это она.

Такси подъезжает к воротам спустя полчаса. Марк прощается с нами и садится в машину. Кроссовер медленно едет по узкой дороге вниз, к выезду из города, пока мы с Лейлой смотрим ему вслед. Машина исчезает. Лейла заходит в дом, а я еще долго стою, чувствуя, как внутри расползается пустота. Такая огромная, такая глубокая, что, кажется, заполняет каждую мою клеточку.

Я снова одна. Совершенно одна. Хотя нет… Вместе с маленьким комочком жизни в животе. И полным непониманием, как поступить. У меня даже контакта для связи с Никсом нет, чтобы ему сообщить. Но даже если бы был, все равно, не уверена, что сказала.