Тридцать семь дней.

Я считаю их с того утра, когда проснулась одна в холодной постели. А потом перестаю считать, потому что надежда на появление Ясина исчезает. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Ни единого знака, что он вообще существует. И существовал ли? Может, мне это все приснилось. Алиска, очень сильно увлеченная астрологией и всей этой шизотерической ерундой, говорит, что мои сны, в которых я вижу Ясина, как раз знак, чтобы «проснуться». Жизнь она в реальности, а в реальности его нет.

Так-то да, логично. Но как же больно.

Все чаще мне кажется, что эта история в пустыне и впрямь плод моего богатого воображения. Что не было никакого Ясина, принудительного замужества. Что я просто сошла с ума в своей московской квартире и придумала самое невероятное приключение, чтобы не чувствовать себя такой одинокой. А после поездки в Позитано с Кристиной мне так там понравилось, что я взяла и переехала.

Но потом смотрю на свою левую руку, туда, где на запястье остался небольшой шрам после того заточения в темном подвале, и понимаю: все было по-настоящему.

«Ку, ты проснулась? Есть важный разговор», — приходит в наш общий чат сообщение.

Мы создали его на троих. Крис, Алиска и я.

Пишет сейчас Алиса.

«Да», — отвечаю, пока еще не встала с кровати.

Солнце пробивается сквозь жалюзи и ложится золотыми полосами на белые стены. Доносятся крики чаек где-то далеко внизу, у самого моря. И запах лимонных деревьев наполняет спальню.

Все создано для идеальной райской жизни, и я, безусловно, это ценю, но каждое утро все равно заставляю себя встать.

«Тебе надо завести блог, — пишет Алиса. — И изучить язык».

Язык… С этим все сложно. Я купила учебник, открыла, и… закрыла, решив, что мне с инглишем, в принципе, неплохо живется. Конечно, большинство все равно так себе понимают, но неохота заниматься лишними телодвижениями.

«Нельзя мне блог и светить лицо».

«А ты без лица. И про язык я серьезно. Сейчас очень благоприятный для этого период».

«Спасибо. Я подумаю», — отвечаю, не желая спорить, потому что Алиса тогда завалит аргументами, почему это необходимо.

«Умница», — шлет она.

Крис подключается к разговору, а я, отключив уведомления на восемь часов, иду попить кофе.

Включаю кофемашину, которую вчера купила, потому что поняла, что ненавижу растворимый кофе, и собираюсь приготовить завтрак на двоих. Но Лейла появляется на кухне, сонная, в смешных тапочках, которые мы купили на рынке в последней поездке в Сорренто, и начинает суетиться у плиты.

— Я же говорила, что не нужно вставать ради моего завтрака, — бормочу я, усаживаясь за стол.

— Госпожа, вы опять сами сварили кофе, — качает она головой, хотя я просила называть меня по имени раз сто.

— Лейла, я тебя уволю, — отвечаю по привычке, и мы обе знаем, что это шутка.

Интересно, а ее Ясин со мной оставил, чтобы она не только помогала мне по хозяйству, но и периодически передавала ему информацию, как я справляюсь? Или он окончательно вычеркнул меня из своей жизни?

Впервые за все время ловлю себя на мысли, что, когда думаю о нем, мне не больно.

А первые две недели были адом.

Я не могла спать, не могла есть, не могла заставить себя выйти за ворота. Сидела в доме как в клетке, смотрела на море через окно и чувствовала, что меня тошнит от тишины. От всего. И особенно от того, что никто не придет. Не позвонит. Не постучит в дверь.

Лейла молчала, готовила, убирала, кормила Джану и Сахару. Иногда я слышала, как она поет на арабском, и от этого хотелось плакать еще больше.

Но практически каждое мое утро выглядит так.

Кофе. Потом конюшня.

Джана уже узнает меня, подходит к калитке, когда слышит шаги. Я чищу еёе, проверяю копыта, накладываю корм. Сахара пока маленькая, смешная, с огромными глазами и вечно дыбом стоящей гривой. Она тычется в меня мокрым носом, и я смеюсь, поглаживая эту игривую бестолочь.

Потом завтрак. Лейла готовит яйца, тосты, иногда фриттату с цукини, которые покупает у соседа внизу по дороге.

Мы едим вместе и попутно пытаемся осваивать разговорный итальянский.

— Buongiorno, — говорю я.

— Buongiorno, — повторяет она, и у нее получается лучше, потому что слух музыкальный. Ее песни на арабском очень даже красивые.

— Не «а», а «о», — поправляю я. — Buongiorno.

— Buongiorno.

— Brava.

Она улыбается.

— Вот как научиться говорить, как все они, — произносит она, имея в виду итальянцев.

— Да, — соглашаюсь я и вспоминаю нашу переписку с девчонками.

Может, записаться на курс итальянского? Где-то был буклет, нам дали соседи. Преподаватель молодая девушка из Неаполя, энергичная, с южным темпераментом. Ну сколько я в одиночку буду мучить этот учебник? А с репетитором, глядишь, и процесс пойдет быстрее и станет занимательнее.

Вечером мы с Лейлой отправляемся гулять. Давно собирались. Но я откладывала. Сначала не хотелось, потом были дожди, а сегодня уже как бы не осталось отмазок. Она, в отличие от меня, боится выходить одна. Отголоски ли это пережитого или ее менталитет, не знаю.

Иногда мы находим маленькие магазинчики: керамика, лимончелло, вязаные вещи. Иногда смотровые площадки, от которых перехватывает дыхание.

Город чудесный.

А однажды я наткнулась на небольшую бухту внизу, куда не ходят туристы. Туда ведет лестница в триста ступенек. Я посчитала, пока спускалась, чтобы отвлечься от мыслей.

Внизу галька, прозрачная вода и… ни души.

И теперь часто туда хожу одна. Сижу на камнях, смотрю на горизонт. Особенно на закате мне там нравится.

Почти спустя два месяца я изучила городок вдоль и поперек. И по наставлению Алисы завожу себе блог. Анонимный. Без лица, без геолокации. Только фото закатов, моря, лимонных деревьев и какие-то философские мысли. Моя журналистская натура ищет выхода. Комментарии тоже скрываю. После вопросов про мою жизнь.

А что я могу о себе рассказать?

Надо бы придумать себе легенду. И Лейле тоже. Жаль, мы с ней не похожи. А так могли бы, например, стать сестрами. Еще бы отучить ее называть меня госпожой…

И как бы я ни справлялась, ни находила маленькие радости в каждом дне, которые держат на плаву… но с наступлением ночи, стоит закрыть глаза, так вижу пустыню. Звезды. Барханы. И его. С черным гипнотизирующим взглядом.

По утрам я просыпаюсь и долго лежу, слушая, как бьется сердце. Потом встаю, иду в душ, завтракаю, кормлю лошадей, учу итальянский.

И так день за днем.

День за днем… Без какой-либо искры или намека на нее.

Но в один непогожий вечер все меняется.

Я возвращаюсь из Сорренто с кормом для лошадей, открываю дверь и…

Замираю.

В прихожей, у стены, стоит мужская обувь и дорожная сумка.

Сердце пропускает удар. Потом колотится где-то в горле. Оглушительно. Больно.

— Лейла?.. — зову я, и голос срывается.

Она выходит из кухни.

Вид у нее странный. Будто она не знает, плакать или улыбаться.

— Госпожа… у нас гость.

Я делаю шаг. Еще один.

Заглядываю в кухню.

И вижу Гринсбурга.

Он сидит за столом в белой футболке и джинсах, с небритыми щеками и моей любимой кружкой в руках. Уставший. Похудевший. Даже не похожий на себя.

— Ты… — выдыхаю я.

— Да, — улыбается. — Скучала?