Если днем кусок в горло не лез от жары, то сейчас просто не лезет, хотя ароматы витают по шатру невероятные.

Ясин, переговорив с Каилем, принимает душ, пока я сижу на подушках, смотрю на поднос с едой, до сих пор находясь в глубоком шоке.

Действительно, приключения любят меня, а я их. И сделать я могу не просто репортаж, а самую настоящую бомбу… Которую, к сожалению, не могу явить миру.

Шум воды затихает, и через несколько секунд Ясин появляется в комнате. На теле свежие ссадины и шрамы, он снял линзы. Сердце нервно сжимается от мысли, что вот этого всего я больше не увижу. И очень скоро. Сколько у нас времени? День? Два? Неделя?

Пока я сражаюсь с вихрем непонимания внутри, Ясин накидывает свободную рубашку и садится рядом. Я наблюдаю, как он ест, задерживаю глаза на груди и упругом животе…

— Если продолжишь так разглядывать, то придется столкнуться с последствиями. Я возьму в расчет, что ты недавно из плена, но могу гарантировать: забуду в ту же секунду, как прикоснусь, а ты мне ответишь.

Да, деликатность не его конек. И эти слова заставляют сердце сжаться лишь сильнее. Допускаю мысль, что мое влечение не просто физиологическая реакция тела, но как же это все неправильно… Началось, продолжается и в принципе заканчивается тоже так.

— Ответишь, Валерия? — негромко спрашивает, очерчивая мое лицо изумрудными глазами.

Учитывая, что хочу его и скоро никогда не увижу, какой ответ рассчитывает услышать? А если уже завтра уедет из пустыни навсегда? Бесчеловечно с его стороны так поступать. Держать как пленницу в неведении, разжигать желание, сделать женой насильно, а теперь отпустить. Лучше бы он был подонком и преступником, каким я его и считала после всей этой истории с пленом и убийствами, пусть и спасая меня.

— Правильное решение, — по-своему истолковывает мое молчание, и опять принимается за еду. Прожевав, продолжает: — Одно-единственное событие в жизни с негативными последствиями не должно определять весь твой путь. Если бы мне тогда кто-то это объяснил, я бы обязательно прислушался. Но рядом оказался человек, которого я интересовал как ресурс и средство достижения цели. Тебе в этом плане повезло больше. Я хочу, чтобы ты прожила счастливую и яркую жизнь. У тебя для этого все есть: молодость, силы, внешность, мозги.

Все-таки этот мужчина ни разу не про комфорт и стабильность. Он ходячий вызов и сексуальность. Темный дьявол, который, видимо, не знает слов «отчаяние», «уныние», и мыслей в его голове «у меня ничего не выйдет» наверняка нет и никогда не было. Вся эта самоуверенность, наглость, дерзость — часть сложного характера.

— А если отвечу? Это будет прощальный секс? — пытаясь подавить волнение в голосе, спрашиваю я.

Уголки его губ едва заметно дергаются.

— Хочешь напоследок что-то выторговать?

Не знаю… Скорее наоборот. Заняться с ним любовью просто так. Чтобы потом было о чем вспомнить. Не уверена, что подпущу к себе в ближайшие годы хоть одного мужчину. После всей этой истории у меня психологическая травма. Не представляю, как кому-то доверять. Тем более рассказывать, что пережила. Полагаю, эта информация и под запретом, а единственный человек, кто сейчас обо мне знает практически все… это Ясин. Или Никс. Как его теперь называть?

Да-а-а… репортаж был бы, конечно, потрясающим. Девушки вывели бы в топ этого неандертальца, который, отложив еду, тянется ко мне. Подхватывает под ягодицы и усаживает себе на бедра.

От предвкушения, что он сейчас меня поцелует, немеют кончики пальцев и все внутри обливается тягучим расплавленным металлом.

— Ничего мне от тебя не нужно, — шепчу я, глядя ему в лицо, запоминая каждую черточку. В полумраке его настоящие глаза без линз кажутся почти прозрачными.

— Совсем? — кладет ладонь мне на затылок, притягивает ближе, соединяя наши лбы.

— Совсем.

Я первой тянусь к его губам, но он перехватывает инициативу, впивается в мой рот с такой всепоглощающей требовательностью, что у меня сбивается дыхание. Отвечаю робко, с отголосками грусти, потому что это капельку несправедливо: прощаться в тот момент, когда я, кажется, втянулась и не хочу уходить. Тем более следующая его локация явно же не безграничные просторы песка, а что-то ближе к цивилизации?

Скольжу рукой по его груди, ниже, и чувствую, как под ладонями напрягаются мышцы живота. Стягиваю с него свободную рубаху, обнажая торс. Ссадины на ребрах, свежий шрам и заживающий рубец на ключице — я провожу по каждому губами, не думая, просто подчиняясь инстинкту, да что там всецело ему отдаваясь.

Ясин замирает на секунду, когда я касаюсь языком особенно чувствительного места, слышу его прерывистый выдох. Это пьянит сильнее любого вина. Хочется сказать, что я тоже соскучилась, но обойдется.

Продолжаю исследовать, пока мне это позволяют. На самом деле редкие минуты. Мало того что Ясин любит доминировать, так и с терпением у него не особо хорошо. И стоит об этом подумать, как его рука сурово смыкается на моем затылке, и он, зафиксировав мою голову, впивается жадным поцелуем.

Перед глазами становится темно и воздуха не хватает. Меня колотит бешеная дрожь, и каждая клетка заполняется восторгом. Может, я и попала в Марокко в серьезную передрягу, но взамен получила каплю кайфа, нельзя отрицать. Потому что такого урагана эмоций еще ни с кем и никогда не испытывала за всю свою сознательную жизнь.

Ясин, оторвавшись от моих губ, рвет на мне тунику, и его руки тут же накрывают мою грудь. Он гладит большими пальцами соски, заставляя меня выгибаться и вцепиться ногтями ему в предплечья, а затем наклоняется и нежно прикусывает по очереди каждый сосок.

Я ерзаю на нем, чувствуя его эрекцию, и одновременно хочу продлить этот сладкий момент и в то же время чтобы он прекратил пытку и вошел в меня. Еще чуть-чуть и от накала эмоций и желания я потеряю сознание.

— Ясин… — лепечу я, вжимаясь промежностью в его эрекцию.

Боже, сколько лишней одежды между нами!

Он прекращает ласки, поднимает голову, и меня будто током пронзает. Какие же красивые у него глаза. И как же я, оказывается, люблю зеленый цвет.

Что-то произносит на арабском. По привычке, наверное. Я прошу перевести, а он улыбается. Подхватывает меня и несет на кровать, кладет на подушки, продолжая смотреть. Что-то опять бормочет на тарабарском, тянется к тумбочке и достает презервативы. Я наблюдаю, как раскатывает латекс по стволу, сгорая от почти болезненного желания. Затем нависает сверху и врезается мощным движением, выбивая из легких хрипы.

От нашего соединения на глазах выступают слезы. Мне так хорошо. И одновременно плохо. Этот мужчина с первых же минут вызывает противоречивые чувства.

На секунду Ясин замирает, давая привыкнуть, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. А потом начинается нечто. Он трахает меня жадно, глубоко. И впрямь ноль деликатности. Только голод и жажда. И как бы я ни хотела признавать, но… обоюдная.

Я теряю счет времени, ощущаю лишь экстаз и его горячее дыхание на шее. Волны оргазма подступают стремительно, быстро. Ясин ускоряется, и мир рушится на куски. Каждый толчок отдается в позвоночнике, в кончиках пальцев, в глубине живота, где закручивается тугой-тугой узел. Я царапаю его спину, впиваюсь зубами в плечо, и рассматривая россыпь белых звезд перед глазами, пока несусь в пропасть. Его собственное тело напрягается следом, и он тоже кончает, я чувствую, как нас двоих бьет дрожь.

Вечность спустя он выходит из меня и падает рядом. Мы лежим, тяжело дыша, я смотрю на его лицо — расслабленное, уязвимое, каким редко видела. Провожу пальцами по скулам, подбородку, испытывая отголоски… Нежности? Но именно это чувство идет сейчас от самого сердца.

— Это было… потрясающе, — признаюсь тихо.

Он притягивает к себе и утыкается носом в мои волосы.

— Будем считать признанием, что тоже соскучилась.

Закрываю глаза и чувствую, как его сердце бешено стучит под моей щекой. «Эту ночь я ни за что не забуду», — думаю, когда он переворачивает меня на живот и секс повторяется. А потом еще. И еще. И так до рассвета. Даже не понимаю, в какой момент вырубаюсь.

Но что эта мысль о незабываемой ночи была пророческой, понимаю лишь разлепив глаза. В одиночестве, в холодной постели. С документами, конвертом формата А4 и запиской, причем на арабском, чтобы я, наверное, сама расшифровывала?.. И горьким, горьким отчаянием. Потому что… мы больше никогда не увидимся?