«Латтерман ничего внятного не ответил. Сказал, что вроде бы похож, но дело давно было, не помнит точно. Теперь твоя очередь. Интересное же совпадение», — продолжаем переписку с Крис на следующее утро.

Моя очередь, да. Проблема в том, что Ясин не особо разговорчив. И я уже думаю о том, что, наверное, и впрямь совпадение. По молодости мог увлекаться альпинизмом, где-то пересеклись. Он вон как уверенно серфил. Со спортом на «ты».

Правда, мозг уже запустил процесс анализа, и я все по крупицам восстанавливаю с момента, как вышла из самолета в этом долбаном Марокко.

День сурка продолжается еще почти трое суток. Солнце жарит не по-детски, и я практически днями напролет зависаю или у бассейна, или в шатре с кондиционером. Хоть какие-то блага цивилизации не обошли это место стороной. Каиль каждый день заходит. Мы общаемся мало и на мои вопросы, когда Ясин вернется, отвечает всегда коротко:

«Скоро», — а затем переводит тему и спрашивает о самочувствии.

А у меня все с ним нормально. Синяки на теле становятся желтыми, а разбитая губа и вовсе заживает. Аппетита, правда, не прибавляется, и я ем через силу. Но в жару у меня всегда так, а учитывая стресс, набрать пару лишних килограммов не предоставляется возможным даже без какой-либо физической активности.

В один из вечеров, когда с дорамой наконец покончено, а Крис не отвечает, на глаза попадается мой старый плейлист. Я включаю его и, пританцовывая под зажигательную мелодию, опять думаю о Москве. Не хватает цивилизации. Всякие изменения хороши, но в меру. У меня же с этим оказался перебор.

Я, выдохшись, опускаюсь на подушки, выключаю музыку и тянусь к кувшину с водой, как вдруг слышу аплодисменты.

Резко оборачиваюсь — и вода становится поперек горла.

— Неплохо. На бис повторишь? Я бы предпочел, чтобы ты была без одежды.

Щеки мгновенно обдает жаром. Пока я тут отплясывала, Ясин все это время за мной наблюдал?

— Когда ты вернулся? — проглотив воду, спрашиваю я.

— Только что, — проходит внутрь и тоже наливает воду.

Я смотрю на него, и на душе скребет. Может, и не ненавижу, но что-то чувствую, и это что-то причиняет мне боль.

Он вытирает тыльной стороной ладони рот и, стоя напротив, смотрит сверху вниз. Опять в линзах, с отросшей щетиной. Я уже забыла, какой он красивый…

Вспоминаю про снимок и тянусь к телефону. Открываю галерею и протягиваю ему сотовый.

— Это ведь ты? — решаю не юлить и в лоб спрашиваю.

Ожидаю увидеть вспышки удивления в его черных глазах, хоть что-то, но на лице Ясина абсолютное спокойствие. И единственное, что выдает его, — это то, что он долго рассматривает снимок и очень внимательно. На каждом из ребят останавливается на несколько секунд.

Молча возвращает мне телефон.

— Ответов, как понимаю, не будет?

Какое-то изощренное издевательство. Злость опять закипает в венах. В груди становится тесно, и я собираюсь сказать все, что о нем думаю, но он вдруг интересуется:

— Откуда это у тебя?

— Все-таки ты? Мне не показалось?

Внутренне сжимаюсь, когда вижу движение, и думаю, что сейчас уйдет без объяснений, но Ясин садится напротив.

— Не показалось.

Боже мой… Даже не верится, что слышу признание.

— Почему ты не сказал, что знаком с Латтерманом?

— Потому что это было давно. Очень давно, и трое парней в тот день погибли. Не думал, что он это хранит, — произносит несколько задумчиво.

Внутри разгорается не просто любопытство, я сейчас от него сгорю. Я рассчитывала услышать отрицание, отмазки. Но чтобы со мной серьезно поговорили об этом… Нет.

— Расскажешь? — аккуратно интересуюсь я.

— Вообще по вашим сказкам принято накормить мужа, помыть и спать уложить, так?

Почти. Вообще помыть, накормить… Порядок действий напутал, но Лейла вроде что-то вкусное готовила на ужин. Из-за жары я отказалась и только чай с лепешками попила.

— То сказки. И воды ты уже выпил.

Ясин ухмыляется.

— Но еду так и быть я тебе сейчас организую. С одним условием… Ты со мной поговоришь. Поговоришь ведь? — произношу с надеждой.

— А я чем занимаюсь, по-твоему, Валерия? — и взгляд при этом такой, что окатывает жаром с головы до ног и становится понятно, что его сейчас вовсе не разговоры со мной интересуют.

— Тогда иди в душ, а я накрою на стол, — подрываюсь с подушек.

Обслуживать преступника не особо хочется, но за эти дни одиночества я, оказывается, сильно истосковалась по общению.

— Позже, — останавливает меня и хватает за щиколотку. Тянет на себя.

Потеряв равновесие, я падаю в его объятия. Он тут же обнимает и зарывается носом в мои волосы.

— Я соскучился, Лера, — шепчет он, пока я в оцепенении боюсь даже пошевелиться в его руках.

Мне до боли в груди хочется, чтобы поцеловал, я даже ощущаю эйфорию, когда слышу от него эти слова, но… внутренне сжимаюсь от всего, что к нему испытываю. Потому что иррационально. Сплошные противоречия. От всей вопиющей несправедливости, которую пережила, разрывает на куски.

— Расскажи о снимке. И о себе, — прошу я, борясь с собой и собственной дрожью. Выскальзываю из его рук и возвращаюсь на место.

Ясин шумно вздыхает, вытягивает ноги, и хмуро смотрит на меня, будто размышляя: говорит или нет.

— Уверена? — наконец произносит он.

Я киваю.

Повисает тишина. Ясин прикрывает глаза и я в очередной раз думаю, что диалог закончен, как он вдруг говорит:

— На снимке — я. Незадолго до того, как узнал, что мой отец работал на спецслужбы. Даже предпосылок для этого не было, ни одной мысли ни разу не возникало в моей голове. Я жил обычную жизнь. Школа, универ, мы гоняли по выходным на великах, он устраивал походы, иногда случались переезды. Отец был якобы археологом, часто уезжал в командировки, однажды даже взял меня с собой в Марокко. Мы сделали снимки в порту в Агадире, а потом спустя несколько месяцев он сказал, что нам надо переехать в этот город на неопределенный срок. Так я узнал, что у меня есть способность к языкам: арабский я выучил за год с небольшим. Потом уехал учиться и вернулся, когда сообщили о смерти отца. На тот момент сложно было видеть картину в 3D-проекции, лишь обрезанные фрагменты бросались в глаза. Вся правда о нашей жизни скитальцев вылезла наружу. Его начальник, так же, как я сейчас, сидя много лет напротив, рассказывал, как все устроено, а в конце предложил пройти обучение, подготовку и работать на них. Я согласился. Меня перекинули в пустыню, где я провел почти десять лет. Огромный срок. И оказался тоже, как и ты, в своего рода тюрьме, по шею в дерьме и грязи, но с мыслью, что хотя бы что-то можешь контролировать и влиять. Поначалу это была просто месть за отца. Потом… Потом ты втягиваешься. А однажды понимаешь, что выхода уже нет.

— А сестра? — вспоминаю о Башире.

В темных глазах проносится что-то похожее на огорчение.

— Башира действительно была мне сестрой. Но только по легенде. Ее брак с Арханом, как и мой с Зарой, был для укрепления связей. Не буду вдаваться сейчас в подробности всего, что происходит, тебе это даже небезопасно знать, но на моей смерти и смерти Алена ничего не закончилось. Сменятся только лица и имена, маршруты. И неизвестно, сколько бы еще это все продолжалось, но брат Зары захотел мое место. И в итоге сделал лишь хуже себе и своей семье.

Я в изумлении смотрю на Ясина.

— Он… мертв?

Ясин молчит, но по взгляду и так все понятно.

— В тот день, когда нас подрезали люди Алена и попросили разобраться с грузом, который кто-то перехватил, на самом деле все было подстроено Хасаном. Он рисковал, но рассчитал все правильно. Почти. Не учел лишь одного. Никто бы не позволил ему занять мое место. Задержки с грузами случались и раньше. Я был уверен, что это обычная проверка, нужно просто потянуть время, поэтому и отпустил тебя, как думал, с людьми Алена. Ослушаться значило привлечь ненужное внимание и подставить остальных. Однако в лагере нас уже ждала засада. Половину моих людей к тому моменту расстреляли, и кто-то проговорился, что я могу быть агентом. Руководство наверху решило, что моя миссия здесь закончена, продолжать работу слишком опасно. Все люди, отвечавшие за перевозки через пустыню, погибли во время перестрелки. Произошла массовая зачистка.

Мой мозг начинает работать в усиленном режиме.

— Выходит, и я умерла в том подвале? — цепляюсь за ниточку.

— Выходит, что так.

Меня расплющивает от всего услышанного. Слезы выступают на глазах.

— А Зара, Башира?..

— Люди Дюмона вмешались не совсем вовремя. Тебя я успел спасти, их… — его голос обрывается.

Душу выворачивает наизнанку от понимания, что их нет в живых, и слез становится больше.

— Ты… ведь мог раньше уйти. Закончить это…

— Не мог, конечно. И сейчас не могу, — сглатывает, явно собираясь сказать нечто важное. — Ты врастаешь в систему, с годами даже забываешь, как это — чувствовать. С тобой вот вспомнил, но не уверен, что это во благо. Того парня со снимка я бы сейчас не узнал, если встретил. Будто и впрямь в другой жизни все было, — признается Ясин.

Сердце не просто сжимается, оно уже заходится в истерике. Слезы текут по щекам безостановочно.

— И вы с Латтерманом с тех пор не виделись?

Ясин отрицательно качает головой.

— Он меня сначала даже не узнал. Лишь когда мы поднялись на крышу поговорить.

— Ты и русский знаешь?

— Немного. Отвык уже. Семь человек из группы со снимка разговаривали, а я быстро схватываю информацию.

Судя по идеальному произношению на арабском и что выучил его уже через год, то да…

— Тот период поистине был прекрасным, — лицо серьезное, но в голосе слышны нотки грусти. — Беззаботным. Как там принято говорить, «прайм эра»? Вот она. А после отца убили, меня начали вербовать, и я, одурманенный местью, ступил на тот путь, к которому никогда и не стремился.

— Но ты ведь мертв… Можно же теперь все начать сначала?

— Ясин мертв, да. А я нет. Кроме Марокко есть и другие дыры, где нужен человек вроде меня. Из минусов: все начинать с нуля, обрастать связями.

— И жить двойную жизнь…

По цепочке одно за другим, словно в ряд, встают воспоминания. Цитаты из Библии, линзы, мои подозрения, что он понимает русскую речь, да даже то мясо… Это мусульманам нельзя свинину, а Ясину — можно.

— Какое твое настоящее имя?

— Никс.

Повторяю себе под нос. Ему подходит.

— А мое?

— Твое… — задумчиво тянет и поднимается. Достает документы. Кладет передо мной.

— Валерия, — посмеиваясь, разряжает обстановку.

Вытираю слезы, беру паспорт. Открываю. Действительно Валерия. Валерия Коста. Гражданка Италии. Прописка в Позитано. Вот так… просто?..

Поднимаю на Ясина глаза.

— Извини, решать пришлось быстро. Но в случае чего место жительства всегда можно сменить. Жить будешь в пригороде, в частном доме. Живности твоей тоже организую переезд.

— Что это значит?..

— Что ты свободна. С ограничениями на въезд в Россию и Марокко, естественно. И без глупостей. Договорились?

— А Гринсбург? — смотрю на Ясина и не знаю, как реагировать.

— Как все уляжется, увидитесь. Но сейчас бы я рекомендовал не привлекать к себе внимания.

Я растерянно смотрю на документы, на Ясина… Или как мне его теперь называть? Он говорил, что когда придет время — отпустит. Выходит, это время пришло?

Но что делать с этим своим желанием обрести свободу? Я думала, буду испытывать счастье, восторг, но внутри оглушающая тишина.

— Переговорю с Каилем и вернусь. Попроси Лейлу накрыть на стол, — просит он и идет к выходу. — И да, перешли мне тот снимок, пожалуйста.

Ясин выходит, а я опускаю глаза к документам, еще раз пробегаюсь по строкам и не верю.

Валерия Коста. Италия. Свобода и… новая жизнь?