Дома я старалась хотя бы на выходные выключаться из соцсетей, запрещала себе отвечать на рабочие звонки и не лезть на амбразуру достижений в дни, отведенные для отдыха и восстановления. И каждый раз с треском проваливала эту миссию. Так отчаянно жаждала чего-то добиться, хоть как-нибудь состояться. Ругала себя за то, что по первому зову мчалась в офис или на съемки, но, выходит, не зря торопилась жить? Потому что где я сейчас? И что у меня есть? Неопределенность, отчаяние, горечь, тонны тревоги и страха…

Не знаю, сколько проходит времени. Час? Два? Пять? Опираюсь на стол, поднимаюсь и начинаю ходить по помещению, в котором меня закрыли. Интересно, сколько раз за жизнь психика способна вытаскивать человека из сложных ситуаций и в какой момент она все-таки ломается? И как вообще анализировать происходящее, когда руки опускаются и ты понимаешь, что не в состоянии ничего изменить? А как доверять миру, богу, да хоть кому-нибудь, когда сидишь в такой заднице? Ведь все ситуации якобы даются во благо. Только какое, черт возьми, благо может быть в том, чтобы сидеть в темном подвале?

Кажется, я засыпаю с этими мыслями. И снится мне хороший сон: мы с Ясином где-то в море, на красивой яхте, вокруг плавают дельфины, и я такая счастливая… Чувствую соленый ветер на губах, тепло его рук на своей талии…

Но стоит открыть глаза… как кругом темнота.

Легкие горят от боли, каждый вдох режет изнутри. По щекам текут слезы, потому что перед глазами Ясин и его слова: «Так надо, прости».

Хоть бы что-нибудь объяснил! Или эти гориллы.

Вселенная, кажется, все-таки внимает моим мольбам и решает подбросить каплю понимания. Я слышу шаги, скрежет замка, и в помещение с фонариком заходит мужчина. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, отдавая пульсацией в висках.

Непривычно видеть свет. Я щурюсь, роговицы будто обжигает огнем. Не сразу понимаю, что на меня направляют телефон. Затем на английском просят не отводить взгляд и смотреть в камеру.

Мужчина вдруг больно хватает меня за волосы. Корни пронзает тысяча игл. Он оттягивает мою голову назад, что-то говорит на арабском. Вполне спокойно, но, полагаю, там угрозы для Ясина. Жаль, ничего не понимаю. И хочется верить, что он действительно это увидит и хоть что-нибудь предпримет, чтобы вытащить меня отсюда.

Пытка заканчивается. Хватка слабеет, меня отпускают. На затылке остается ноющая боль, будто волосы все еще тянут.

— Почему я здесь? — спрашиваю и жмусь к стене.

Она холодная, как лед, и слегка шершавая. Плечи касаются штукатурки, мелкие песчинки впиваются в кожу через тонкую ткань. Запах сырости, бетона и собственного пота забивает ноздри.

Мужчина молчит. Глаза, привыкшие к темноте, уже различают черты лица. Да, это тот самый, что был с напарником, когда нам подрезали дорогу.

— У Ясина есть то, что нам нужно. Мы договорились, что он отдаст это в обмен на тебя, но пока не торопится. Не хотелось бы начинать записывать видео с твоими страданиями, милая.

К горлу подкатывает тошнота. Ужас накрывает новой волной.

— А если… если он не пойдет на сделку? — хрипло вырывается из меня. Я все еще не могу справиться с паникой.

— Приедет начальник и решит, что с тобой делать. Точнее, с твоим телом. Свидетели нам не нужны.

Внутри все обрывается, и на мгновение мир сжимается до размера булавочной головки. Я слышу, как кровь шумит в ушах, а в груди разрастается дыра.

Выходит, Зара и ее семья ни при чем. Я стала разменной монетой. Потому что, как однажды сказал Ясин, у Зары есть влиятельная родня, а у меня никого. Только его воля и желание мне помочь.

Закрываю глаза и пытаюсь представить, что было бы, веди я себя с ним чуть мягче, чуть уважительнее. Потому что у меня нет уверенности, что Ясин за мной придет, а значит, вероятно, пора готовиться к худшему.

За те дни, что мы провели в Агадире я почти с головой ушла в подобие личной жизни, мысли о Наумове всплывали все реже. Но сейчас… Сейчас я снова его ненавижу. Презираю. И появись он передо мной в эту секунду, честное слово, убила бы. И не раскаивалась бы, потому что меня вряд ли собираются щадить.

Свет гаснет. Я слышу, как закрывается дверь. Возможно, останься мы в лагере, где полно людей Ясина, ничего бы не случилось. Возможно. Но какой теперь смысл об этом думать?

Долгожданное смирение приходит спустя несколько часов ожидания. Или это голод и бесконечный ужас делают свое дело? Я не раз раз смотрела фильмы и сериалы с подобными сюжетами, где люди оказывались в безвыходных ситуациях, но никогда по-настоящему не проживала этот момент вместе с героями. А теперь будто сама стала одной из них.

Когда дверь открывается снова и в помещение заходят уже двое мужчин, а в их руках помимо фонарика и телефона — веревка и какая-то непонятная штука, из моего горла вырывается истеричный всхлип.

— За тобой никто не идет, девочка. Давай попробуем поторопить нашего общего знакомого.

Я испуганно пячусь назад, не понимая арабскую речь — мужчины переходят на нее между собой.

— Не надо, — произношу на английском, когда один из них с силой хватает меня за локоть.

Второй включает камеру.

Удар по пояснице выбивает воздух из легких вместе с хрипом. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени, с размаху врезаясь чашечками в бетон. Следом прилетает звонкая пощечина, и меня валит на пол. Оглушенная. Дезориентированная. Словно после тяжелейшего похмелья. Голова раскалывается, в ушах стоит звон.

Арабская речь сливается в сплошной гул. Или мне уже только кажется, что они говорят? Может, на самом деле молчат, а это шумит у меня в голове после удара. Губы дрожат, по подбородку течет слюна вперемешку с кровью.

Меня поднимают, как тряпичную куклу, вплотную подносят камеру к лицу, а затем слева прилетает еще один удар. Разбитая губа распухает и немеет. Еще пара таких — и я не выдержу, отключусь.

Опять звучит ненавистная речь. Потом вспышка камеры бьет в глаза. Сетчатку выжигает белым, а следом перед лицом начинают плясать черные пятна.

Чувствую хватку на затылке. Волосы тянут назад так сильно, что слезы сами катятся из глаз.

— Скажи ему что-нибудь, — требует тот, кто, кажется, решил содрать с меня скальп.

Если это постановочное видео, можно ведь было просто попросить сыграть, что мне больно. Не обязательно делать это по-настоящему.

— Ну!

А я не знаю, что сказать. Хочется только рыдать и умолять отпустить меня.

— Говори!

Зубы выбивают дробь, я не могу их унять. Как и вытолкнуть из себя хоть слово.

Вместо очередного требования прилетает новый удар.

— Лучше и правда что-нибудь скажи. Что угодно.

— Ясин… Ясин… — вырывается из пересохшего горла. Гортань саднит так, будто я глотала битое стекло. — Они… они сказали, если ты не приедешь, то убьют…

Возможно, Наумову когда-то присылали такие же видео с его братом и требовали выкуп. Тогда Игорь вдвойне ублюдок. Отправить молодую девчонку в подобный ад.

— Умница, — мужчина отпускает мои волосы. — Только по-английски.

Я повторяю то же самое на английском, а в конце снова срываюсь на русский и начинаю перечислять все, что успела заметить вокруг. Все, что мельком видела. Внутри внезапно открывается второе дыхание и рождается надежда, что это как-то поможет Ясину. У него же есть люди, пусть их отправит. Если сделка ему невыгодна, он наверняка в состоянии попытаться вытащить меня как-то иначе. Он ведь сам говорил, что знает пустыню как свои пять пальцев.

— На английском, я сказал, — рявкает мужчина и пинает меня под ребра.

Я заваливаюсь набок, ударяясь плечом о пол. Под лопаткой сразу разрастается тупая пульсирующая боль.

После рывков за волосы кожа на затылке горит так, будто ее ошпарили кипятком. Я сжимаюсь калачиком, когда один из ублюдков подходит ближе. Боюсь, что сейчас начнет снова бить, но вместо этого достает веревку и связыввет мне руки.

— Будешь так лежать до следующего отчета. Если доживешь.

Вся надежда на то, что после записи видео меня развяжут, а эти слова были сказаны только ради давления на Ясина, рассыпается в пыль. Мысленно я уже готовлюсь к худшим часам в своей жизни.

Но когда камеру и фонарик выключают, меня все-таки развязывают и больше не трогают.

— Воды попей и поешь, — бросает один из амбалов.

Лязгает замок. Голоса и шаги постепенно стихают.

Я лежу на полу и боюсь пошевелиться. Тело бьет крупная дрожь. Слезы текут по лицу, смешиваясь с кровью и соплями.

Боль, унижение, страх сковывают тисками. И желание сейчас только одно, чтобы этот кошмар побыстрее закончился и Ясин за мной пришел.

Я зажмуриваюсь и шепчу в пустоту его имя, чувствуя, как сознание начинает плыть, пока где-то глубоко внутри теплится последняя искра надежды, что он все-таки придет за мной и не оставит здесь.