— Ты… — выдыхаю я, не в силах сформулировать мысль.

Этот цвет Ясину определенно идет больше.

— Ты носишь цветные линзы? — все еще не верю. — Зачем?

Кажется, ему интересно за мной наблюдать.

— Плохое зрение, эксперименты со внешностью, — отвечает с намеком на улыбку. — Черные глаза больше подходят для пустыни. И меньше привлекают внимания.

— Что еще у тебя ненастоящее? — язвлю я.

Он усмехается. Встает рядом. Нагой, уверенный, с повязкой на груди и зелеными глазами, которые делают его почти человечным. Почти. Я все еще его пленница.

— Все настоящее, — забирает у меня контейнер и ставит его на место. — Но есть свои нюансы. У тебя ведь тоже подобные имеются.

Поворачивает меня к себе, и я оказываюсь в его объятиях. Большим пальцем проводит по моей нижней губе, и я ненавижу то, как мое тело отзывается на это прикосновение. А еще эти глаза… Удивительно, как одна простая деталь меняет лицо практически до неузнаваемости.

— Тебе так больше идет, — делаю вид, что не понимаю, о чем он, хотя, наверное, досье у него на меня имеется. И да, Ясин прав: кто не без греха. — Зара тоже знает об этом нюансе?

— Думаю, она не такая наблюдательная, как ты, и не роется в моих личных вещах, пока я сплю. Впрочем, она и не ночует со мной. Но для тебя сделал вчера исключение.

— Привилегия? А как же равноправие жен? Или как это у вас принято?

— Я закон. Как скажу, так и будет.

Его руки опускаются мне на талию, а палец на губах замещает его дыхание. Он, как и тот день на вечеринке, глубоко вдыхает мой аромат, ведет сухими горячими губами по шее, а потом впивается в нее, как кровопийца, оставляя засос и рождая в голове хаос. Как? Как можно одновременно ненавидеть человека и испытывать к нему желание, интерес?

— Нет, — шепчу я, отталкивая его.

— Предлагаю ввести наказания за твои «нет».

То ли всерьез говорит, то ли запугивает.

— Скажи еще раз. На своем родном языке.

Точно, извращенец.

Мотаю головой. В ответ улыбается. И, вопреки ожиданиям, что накинется и снова начнет нарушать мои границы, лапать, засовывать язык в рот, а может, еще что-то в местечки пониже, вдруг выдает:

— Иди к себе в шатер, — говорит он. — Лейла принесет тебе завтрак. Ей можно доверять.

Что-то удивительное. Или это эффект зеленых глаз? Пусть тогда подольше черные не надевает.

Я, накинув на себя одежду, ухожу и, к изумлению, у входа встречаю… охрану? Мужчина что-то громко говорит, и словно из ниоткуда появляется Каиль. Провожает до моего шатра. Где я наконец-то выдыхаю от облегчения.

Через несколько минут появляется Лейла.

— Госпожа, — кланяется она. — Что вам принести на завтрак? Вы хотите сюда или накрыть в общем шатре?

Я смотрю на нее. Лет семнадцать, не больше. Глаза огромные, наивные. И она меня боится. Или уважает. Или делает вид.

— В общем, — отвечаю я, потому что если я еще один день просижу одна в этой клетке, то начну разговаривать со стенами. На арабском. К тому же там сегодня вроде как людно и не все гости разъехались. Нужно разведать обстановку. Пока есть такая возможность.

— Помочь вам переодеться?

— Я сама. Жди меня снаружи.

А впрочем, мне нравится быть второй женой. Слуг до этого дня у меня еще не было.

В общем шатре людно. Женщины, которых здесь уже меньше, чем вчера, встречают меня любопытными взглядами. Я чувствую себя экспонатом в музее. Наверное, думают, как долго эта русская здесь протянет? Без понятия.

Я сажусь за стол, Лейла ставит передо мной поднос с лепешками, медом, чаем. Делаю глоток — мятный, сладкий, обжигающий. И вкусный. То ли я проголодалась.

— Валерия.

Поднимаю голову. Передо мной стоит женщина. Лет тридцати. С темными, почти черными волосами, собранными в низкий пучок. Лицо без косметики, но красивое. Одета в длинное платье, на плечах накидка.

— Я — Башира, — говорит она на английском с легким акцентом. — Сестра Ясина.

Я не знаю, что ответить. Сестра? У него есть сестра? Задерживаю взгляд на ее глазах. Карие. И на них нет изумрудного цвета. Скорее всего, настоящие.

— Можно сесть?

Я киваю. Она опускается напротив, наливает себе чай. Молча рассматривает меня.

— Не бойся, — Башира касается моей руки. — Я пришла поближе познакомиться. И предупредить.

— О чем?

Она оглядывается. Убедившись, что никто не слушает, наклоняется ближе.

— Зара устроила ночью переполох. Хасан сильно на нее кричал. У нее очень сложный характер. Она не успокоится. Ясин думает, что контролирует все, но… — она делает паузу, — влюбленную ревнивую женщину никогда не стоит недооценивать.

— И чего ожидать?

— Не знаю. Просто предупреждаю: будь осторожна. Не ешь и не пей ничего, что не приготовлено Лейлой. И не принимай никаких предложений ни от кого, кроме Ясина.

— Даже от тебя?

— А я ничего и не предлагаю.

Башира смотрит на меня долго, пронизывающе. Так же, как ее брат иногда. Только в ее взгляде нет давления, есть что-то похожее на грусть. Даже сказала бы обреченность. Или смирение. Мне бы хоть крупицу.

— Ты замужем? — интересуюсь у нее.

— Была. Год назад. Мой муж умер. Я ношу траур.

Только сейчас обращаю внимание, что на ней черное платье. Можно ли высказывать сочувствие? Уместно ли?

Башира, допив чай, поднимается.

— Я видела, как он смотрит на тебя. Он никогда так не смотрел ни на одну женщину. И Зара это видит. Поэтому так зла. Обидно признавать, что ты хоть и первая, а по сути вторая. Береги себя, Валерия. И маленький совет: попробуй полюбить пустыню. Что-то мне подсказывает, что ты здесь точно надолго.

Башира уходит, оставляя меня с холодным чаем и горящими щеками. Надолго — это… навсегда?

* * *

Я возвращаюсь в шатер и не знаю, чем заняться и как убить время. Скучно. Очень скучно. И мыслями я опять в Москве, в цивилизации, в привычной атмосфере, по которой сильно тоскую. Лейла на обед приносит еду — рис, овощи, кусок запеченного мяса. Все выглядит аппетитно, но я вспоминаю слова Баширы и смотрю на девушку с подозрением. Хоть ее и приставил Ясин, но где гарантии, что Зара не подкупила?

— Ты ела это? — спрашиваю я, кивая на поднос.

Лейла кивает.

— Попробуй сама, — прошу я.

Она смущается, но отламывает кусочек мяса, жует. Глотает. Ждет несколько секунд. Не падает замертво.

— Спасибо, — говорю я и начинаю есть — все равно не сразу, а минут через пять, убедившись, что помощница не отравилась.

Вечером возле меня появляется Ясин.

Я сижу рядом, смотрю на закат. Пустыня горит оранжевым, барханы похожи на огромных спящих зверей. Красиво. Черт возьми, как же здесь красиво… Если закрыть глаза на то, что я здесь пленница, можно почти наслаждаться. Но пока не выходит.

— Башира подходила к тебе? — спрашивает он, присаживаясь рядом.

— Да.

— Предупредила, чтобы держалась подальше от Зары?

— Сказала не есть ничего, кроме еды Лейлы. А еще посоветовала полюбить пустыню. Насчет «полюбить» не уверена, смириться — возможно. И то неизвестно, как надолго. Тут ведь есть скорпионы? Я очень их боюсь…

Ясин усмехается, а я наблюдаю за ним. Он снова в линзах. И с черным цветом глаз его красота будто и впрямь становится опасной, хищной. Хотя и с зелеными он такой же, просто черты лица несколько мягче.

— Сама скорпион и себе подобных же боишься?

— Всего боюсь, — признаюсь и оголяюсь. А это даже похлеще, чем стоять перед ним нагишом. — И тебя, и твою жену, и твое окружение. Ты ведь занимаешься продажей людей? Как давно?

— Я приставил к твоему шатру охрану. Каиль предан мне, и если меня нет, ты всегда можешь обратиться к нему. Ты теперь дорогой актив, Валерия, — уходит он ответа.

— Ты специально проигнорировал мой вопрос про продажу людей?

— Неужели?

— Да. Я ведь не ящик с оружием или чем ты здесь еще промышляешь. Человек! У меня была своя жизнь, свои планы, — льется из меня горчеь. — А ты говоришь обо мне как о…

— Как о женщине, с которой не хочу, чтобы плохо обращались, — обрывает он меня на полуслове. — Поэтому женился. Просто так здесь люди не оказываются. У всего есть причина и следствие. Но чаще это обоюдные соглашения. Заказчиком был не я. Опыт покупки людей у меня впервые. И то, можно считать, что я просто посредник. Перекуп.

— Я думала, что это будет обычная командировка. Съездить, сделать репортаж, вернуться. А получилось…

Смотрю на свои руки. На хну, которая засохла и теперь осыпается, оставляя на коже оранжевые узоры.

— Получилось, что я теперь в пустыне, смотрю на закат и разговариваю с мужчиной, за которого меня выдали замуж без моего согласия, который просто, оказывается, выкупил меня у другого, как верблюда?

Ясин протягивает руку. Берет мою ладонь. Переплетает наши пальцы.

— Но это не значит, что ты не можешь изменить свою жизнь.

— Как? — я смотрю на него. — Как мне ее изменить? Я здесь чужая. У меня нет документов, нет денег, нет даже телефона. И единственный, кто может помочь, — это мой… муж. Который сам меня здесь держит. Ясин… — придаю голосу жалости. — Почему нельзя просто отпустить?

— Потому что за каждым моим шагом, а теперь и твоим, наблюдают. Так что выкинь мысли о побеге и попробуй адаптироваться. Зара на днях уедет, тебе станет попроще.

Он поднимается и, судя по всему, собирается уходить. Больше не будет предпринимать попыток принудить меня к сексу? Или все-таки он за равноправие, и сегодня ночь первой жены?

Вопросов много, а ответов нет. Ясин уходит, оставляя меня опять одну. А мое желание к ночи выйти из шатра, проверить свои догадки относительно равноправия, очень сильное. Только что это даст? Новое огорчение?