Женщины заводят меня в шатер Ясина, а сами расходятся, что-то приговаривая на своем тарабарском. Если бы, конечно, у меня был телефон, я погуглила, как все происходит в этой стране после свадьбы, чтобы знать, к чему готовиться, но, увы. Я мало того что в беду угодила, так, по ощущениям, и в каменный век попала. С современными элементами в интерьере.

Внутри горят лампы. Мягкий свет, ковры, подушки. Низкий столик с фруктами и кувшином. Ясин стоит в углу. В распахнутой светлой рубашке. Наблюдает за мной, пока я замерла у входа и боюсь пошевелиться. Бросаю взгляд на кровать, где еще буквально позавчера он трахал свою жену, а сегодня, похоже, собирается трахать меня. Впрочем, нет, Гугл не нужен. И так понятно, чем мужчина и женщина занимаются после того, как становятся мужем и женой. И через тысячу лет все будет одно и то же.

Наша переглядка длится почти минуту. Внутри все кипит от негодования. И сама я трясусь от дичайшего непринятия ситуации. Вспоминаю, как в самолете Марк показывал видео с белыми и черными кошками и просил посчитать черных. Я правильно посчитала, но он сказал, что там в середине мелькнули две рыженькие. А я даже не обратила на них внимания. Пересмотрела — и правда. Суть его эксперимента была до жути проста. Если переводить на мои новые реалии: мозгу дана команда «страдать от неизбежности собственного заточения», и именно это он и делает. Ищет теперь всякие доводы, на чем бы еще зациклиться, чтобы найти подтверждения, что я оказалась в полнейшей заднице. И упоминание про задницу, когда на меня смотрят такими горящими голодными глазами, явно лишнее. Там я пока точно девственница, и менять это не хотелось бы.

— Подойди, — говорит Ясин.

Не двигаюсь. Не хочу. Хочу сбежать. Но ноги приросли к ковру. Проблема в том, что я не знаю, как во всей этой ситуации уцепиться за двух рыжих котов. Кругом черные. И в глазах напротив — тоже.

— Валерия.

Сглатываю. Делаю шаг.

— Еще, — приказывает Ясин.

Останавливаюсь в метре. Смотрю на него. Замечаю шрам на упругом животе. Дальше глаза выхватывают темную дорожку волос, которая уходит в пах. Нервно сглатываю, когда вижу, что у него стоит. Даже сквозь брюки видно.

— Я не буду с тобой спать, — говорю с вызовом. — Не сегодня. Не завтра. Никогда.

Ясин молчит и продолжает наблюдать за мной своими черными глазами. Вид расслабленный, и я бы даже сказала: лениво-скучающий. Много девушек уже принудил к сексу? А вдруг у него где-то в пустыне колодец вот таких использованных вторых жен, и он забит уже костями. А этот Хасан в сговоре? Или у самого такой же колодец надоевших? Воображение будто бы еще с десяток черных котов помещает в голову.

— Ты можешь меня заставить, да. У тебя сила, власть, люди. Но это не значит, что я перестану тебя ненавидеть. Меня тошнит от всего этого. — Я обвожу взглядом шатер. — От тебя. От твоей жены, которая смотрит так, будто хочет убить. От этих женщин, которые одевали меня как куклу. От этого праздника, который для них радость, а для меня — конец. Конец всего, и ты не можешь это не понимать. И хочешь, чтобы… — голос срывается. Я замолкаю на секунду, сглатываю ком в горле и чувствую, как близка к истерике.

Но впадать в нее последнее дело. Люди, поддавшись панике, совершают только больше глупостей. Нельзя. Хочет тело? Получит его. На какое-то время. А потом я обязательно что-то придумаю. Не могу не придумать. Выхода, по сути, только два: попробовать — и что-то да получится. Или ничего не делать — и тогда точно ничего не получится. Так вот я — попробую!

Слезы вдруг выступают на щеках, потому что кажется, моя речь не трогает этого похотливого араба. Я их не вытираю. Пусть видит. И заниматься сексом будет под мои рыдания. На русском. Хоть какое-то разнообразие для него, надеюсь. Мой свадебный подарок.

— Я понимаю, что у меня нет прав, — я теряю контроль не только над эмоциями, но и над словами. — Нет денег. Нет выбора. А у кого есть — те решают судьбы других. Но я такую судьбу не выбирала. И никогда не смогу смириться. Я хотела быть свободной. А теперь я здесь. В клетке. С тобой. И я тебя боюсь, — шепчу в завершение, уже с трудом подбирая и переводя слова, сильно путаясь и ошибаясь.

Ясин делает шаг. Еще. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену шатра. Он подходит вплотную.

Его глаза жгут во мне дыру. Опущенные брови, складка между ними. И о чем думает, слушая мои откровения, непонятно. Жизнь научила: нельзя показывать уязвимость, быть слабой, потому что часто в эти прорези и наносят удар. Но я не могу сейчас иначе.

— Только боишься? — спрашивает он.

В обычной жизни я отвыкла прятать глаза, избегать прямолинейности, а тут… Тут ощущаю, будто мне снова четырнадцать и я опять в переходном возрасте, с жутким чувством вины перед матерью, перед собой, всем миром. И до безумия в себе не уверена.

Его рука поднимается. Пальцы касаются моего лица — там, где Зара оставила царапины. По коже бежит ток — от подбородка к шее, ниже. Я задерживаю дыхание.

— Я выросла в другом мире, — говорю почти беззвучно. — В другой стране. С другими правилами. Этот мир никогда не станет моим. Никогда.

На его лице появляется кривоватая улыбка, и будто он кайф испытывает, когда это слышит. Чертов мазохист!

— Станет нашим общим, — говорит Ясин. И его дыхание уже на моих губах.

Он целует. И снова ни черта не нежно. Пальцами впивается в корни волос на затылке.

— Ясин… — выдыхаю я, пытаясь остановить, когда он перестает терзать мой рот и перемещается ниже. Лижет ключицу, прикусывает — и все мои слова застревают в горле.

Он напористый, грубоватый, страстный. И его руки везде. Твердые, горячие, уверенные. Это дезориентирует и шокирует. Как и то, как отвечает тело на его ласки.

Ясин расстегивает мой кафтан, пуговицы поддаются одна за другой. Ткань падает на пол тяжелой лужей. Я остаюсь в тонкой рубашке. Под ней все горит. Меня все так же трясет мелкой дрожью. Уязвленная, сломленная, поверженная. Его решением. Его прикосновениями. Это его возбуждает? Странно. Но и меня тоже.

Мы шумно дышим. Я испытываю мощный вихрь из эмоций. К щекам приливает жар, когда он снова впивается в мои губы поцелуем и, подхватив меня под бедра, поднимает. Прижимает к себе. Я чувствую, как он возбужден. Даже через ткань. И вспоминаю эти чертовы картинки — его жену, ее стоны…

Зажмуриваюсь и со всей силы кусаю его за губу.

Не могу. Нет.

Ясин перестает целовать, говорит что-то на арабском (возможно, ругательство) и опускает меня на подушки. Нависает сверху. Я чувствую его вес, его запах, его дыхание. Повсюду. Он заполняет все пространство.

— Открой глаза, — приказывает Ясин.

Мотаю головой.

— Открой.

Не открываю. Тогда он наклоняется и целует меня в закрытые веки — сначала левый, потом правый, щеки — и снова губы. Глубоко, дико. Отрывается и повторяет:

— Смотри на меня, Валерия.

Я открываю. Его губы приоткрыты, взгляд сверлит. Сильнейшее напряжение. В теле, в голове, в воздухе.

Он стягивает с себя рубашку. Затем мою тунику, что была надета под кафтаном. Наклоняется и целует в живот. Губами ведет дорожку вверх, к груди, оставляя влажные следы. Руки скользят по бедрам, разводят их. Я чувствую, как его пальцы касаются там, где уже мокро, и это стыд, это ненависть, всем разом. Самая настоящая уязвимость…

Ощущение, будто меня разбили на осколки. Множество осколков.

Ясин перекатывается на спину. Усаживает меня сверху. Рассматривает мою грудь, пока я, упершись ладонями в его плечи, чувствую, как его член жжет мою промежность даже через белье. Твердый. Горячий.

У меня давно не было секса. И все сейчас ощущается будто впервые.

— Ты девственница? — спрашивает хрипло, поднимая потемневший взгляд к моему лицу.

Ответить не успеваю.

Шатер вдруг заполняется шумом, криками. Я оборачиваюсь и вижу Зару. Она кричит что-то на арабском. В глазах столько ярости, столько ненависти, что становится дурно. Я не сразу замечаю лезвие в ее руке. Все происходит быстро, среагировать не успеваю.

Зато успевает Ясин.

Он толкает меня в сторону и закрывает собой. Нож задевает его, и алая струя мгновенно появляется на коже.

Зара кричит. Кто-то хватает ее сзади. Ясин встает, позабыв обо мне и о брачной ночи, и говорит что-то своим людям, пока я, натянув простыню до подбородка, за всем этим наблюдаю и кажется, точно сейчас свихнусь.

Пещерные люди!

Зару выводят. Ясин поднимает с пола кинжал и бросает рядом с кувшином. Промокает полотенце водой и стирает с себя кровь.

Я сижу, подтянув колени к подбородку, и смотрю, как он пытается остановить кровь.

— Эта свадьба стоила того? — спрашиваю я наконец, когда обретаю возможность подобрать слова в голове и перевести их на английский.

Ясин вскидывает голову, наши глаза встречаются. Криво усмехается. Неужели и правда извращенец и ему нравится, когда другие страдают и он сам? Особый вид возбуждения? Он отнимает от груди полотенце, и тонкая струйка крови снова по ней ползет вниз.

Каиль появляется с аптечкой, мужчины перекидываются парой фраз, и мы опять остаемся одни.

— Стоила? — повторяю вопрос.

— Хотя бы тем, что это необычная брачная ночь, — говорит он, кривясь, заливая рану чем-то из аптечки. — Я ожидал нечто подобное, но от тебя. Сдаешь позиции, Валерия.

— Предлагаешь добить тебя? — киваю на кинжал. Убрал бы подальше от греха. Я ведь могу.

Ухмыляется шире. И садится рядом.

Смотрю на его рану, которую он все еще держит полотенцем.

— Давай бинт наложу, — сжаливаюсь и пододвигаюсь, ищу глазами тунику и, найдя, натягиваю на себя.

Ясин убирает полотенце. Я осматриваю рану. Хмыкаю:

— Чуть ниже и побольше бы силы вложила в удар — и ты бы сейчас со мной не разговаривал.

— Или ты.

Секунду я даже не могу дышать, осмысливая масштаб катастрофы и то, что мне в подобных условиях теперь существовать? Ужас. Из плюсов — тройника точно не будет. Зара всех перережет. Или уже, а колодец с мертвыми женами не случайно возник в моей голове. Просто в этот раз ее психика сдала, и она преждевременно на меня накинулась.

— Благодарить не буду. Я это не затевала. И замуж не напрашивалась.

Иду к кувшину, ищу в аптечке бинт и возвращаюсь. Еще раз обрабатываю рану. К счастью, неглубокую. Накладываю повязку, как умею.

— Жить будешь, — констатирую.

И ничего не понимаю. Ни в этом мужчине, ни в этой стране, ни в их обычаях. Зачем доводить людей до подобного безумия? Как женщине жить с мыслью, что она не единственная?

— Что будет с Зарой? — интересуюсь. — Ну, по вашим законам. Или ничего, и бытовое убийство вполне приемлемая вещь? Статистика, наверное, имеется?

Блин, какой бы был материал. И репортаж.

— Если Хасан не усмирит сестру, то развод. Брак с Зарой был для укрепления связей.

— Типа договорной?

— Что-то вроде того, — кивает Ясин.

— А со мной тогда для чего?

Губы Ясина трогает улыбка.

— По любви?

Да, все-таки точно. У него там где-то в пустыне колодец из его бывших любовей. Мой век недолог и мне, как Шахеразаде, надо постараться, чтобы меня не убили после первой брачной ночи. Причем уровень сложности Зара сейчас повысила. Умереть я могу не только от руки мужа, но и старшей жены.

— Слушай, — цепляюсь за его слова. — Выходит, и со мной можно так же легко развестись? — кошусь в сторону кинжала.

— У тебя нет Хасана и могущественной семьи, Валерия. Только я. В чем тогда выгода?

Хочется ударить его в раненое место. Может, хватит напоминать, кто я для него.

Поднимаюсь с кровати, убираю кувшин, ставлю аптечку в угол. Из плюсов: брачная ночь закончилась, не успев начаться. Это хорошая новость. Даже воодушевляющая. Хоть какой-то толк от этой лохматой.

— Раздевайся, — слышу голос Ясина за спиной. — Мы не закончили.

А это плохая новость. Видимо, я поторопилась с выводами.