Шатер наполняется мужскими голосами еще до того, как я успеваю накинуть на себя тунику после душа. Полог откидывается, и внутрь заходят двое. Я закрываю тело полотенцем и отбегаю к стене.

Ясин, в черной рубашке с длинным рукавом, заправленной в брюки, заходит первым. Следом мужчина, его я вижу впервые. Высокий. Массивный. С проседью в бороде и тяжелым, изучающим взглядом, от которого хочется стать маленькой и незаметной. И прикрыться еще и свисающей шторой.

Он смотрит на меня так, будто оценивает товар на рынке: сколько дадут, не переплатил ли.

Ясин что-то говорит на арабском, и Хасан отворачивается, а я тем временем накидываю на себя тунику и поправляю волосы, после чего мужчине разрешено повернуться.

Он неодобрительно поджимает губы, продолжая разглядывать меня. Унижение жжет щеки, хотя я стараюсь не показывать, как он мне тоже неприятен. Не знаю, получается ли.

Хасан поворачивается к Ясину, что-то говорит резко, с вопросительной интонацией. Ясин отвечает размеренно, почти лениво. Жестом показывает на меня, что именно говорит, не понимаю. Но взгляд Хасана снова возвращается, и он делает шаг вперед. Тянет руку и его пальцы ложатся на мой подбородок. Чувствую, как он оценивает кожу, скулы, губы. Будто хочет заставить сказать «а-а-а» и еще показать зубы. Словно лошадь на рынке.

Дикари.

Меня тошнит от этого прикосновения и хочется, как кобре, броситься на него своим ядом, которого накопилось немало за эти дни. Но приберегу для будущего мужа. Хотя его, наверное, на всю родню хватит.

Хасан что-то опять спрашивает у Ясина, не отпуская мое лицо. Тот отвечает, и в голосе появляется жесткость. Шаг. И мой будущий муж оказывается рядом, перехватывает руку Хасана за запястье и отводит в сторону. Становится между нами. Переводчика бы в эту аляпистую хату. И нормального дизайнера. Потому что если в их представлении вот это вот все — красота и роскошь, то у меня для них плохие новости. Надеюсь, у меня будет возможность сделать все иначе, под свой вкус?

Ясин смотрит на меня сверху вниз. В его глазах спокойствие. Будто он не заметил моего трясущегося подбородка, сжатых кулаков, бешеного взгляда. Или заметил, но ему все равно. Покер-фейс у него всегда один и тот же. Нужно с него брать пример и изображать спокойствие.

И я пытаюсь. Но получается плохо.

Мужчины переговариваются еще минуту. Хасан бросает на меня последний взгляд и наконец выходит.

Что это были за смотрины — непонятно. Полагаю, меня еще заставят предъявить свою девственность? И как мы будем выкручиваться?

Ясин задерживается на пороге.

— Вечером начнутся приготовления к свадьбе. Праздник пройдет в лагере. Я решил обойтись без пышного торжества.

Хочется снова взбрыкнуть, сказать, что это наверняка моя первая и единственная свадьба и нельзя что ли сделать все как подобает в таких случаях. Карим рассказывал, что праздники тут идут по несколько дней, а мой жених мало того что какой-то контрабандист, так еще и скряга. А где же равноправие жен?

Благоразумности, правда, хватает промолчать.

Я остаюсь одна с колотящимся от негодования сердцем и ощущением, что меня только что взвесили, измерили и одобрили к использованию. Точно как кобыла. Нет, как верблюд, которых здесь полно.

Через час в шатер заходит Ясин уже не один, а с сухопарым стариком в белом. Имам, догадываюсь я. Они садятся напротив, читают что-то на арабском. Ясин велит мне сесть и повторять за ними. Я не понимаю ни слова, но повинуюсь. Потом старик спрашивает меня, глядя в глаза: согласна ли я. Ясин переводит холодно: «Скажи „да“. Трижды». Я говорю. Имам ставит подпись на бумаге, получает от Ясина увесистый сверток и уходит. Вот и все? Теперь я замужем перед Аллахом? Шикарная свадьба…

К вечеру в лагере заметно все меняется. Людей становится больше. Появляются женщины в ярких кафтанах, с распущенными волосами, с детьми, которые бегают между шатрами и смеются. Мужчины в белых туниках, некоторые с музыкальными инструментами. Откуда-то тянет дымом, мясом, пряностями. Ясин больше не появляется, но возле моего шатра находится кто-то из его людей. Приставил ко мне, чтобы не сбежала? Или чтобы его благоверная меня вконец не изуродовала? Могли бы на пару дней отложить торжество, пока щека не заживет. Никаких привилегий.

Меня забирают еще засветло. Трое женщин, которых я здесь раньше вообще не видела. Они заходят в шатер без стука. Одна несет сверток яркой ткани, другая коробку с украшениями (там что-то точно звякает), а третья что-то вроде хны в маленькой мисочке, знакомый запах. Мама только ей и красила волосы.

Они говорят между собой на арабском, но со мной не разговаривают. Жестами показывают: разденься. Сядь. Подними руки.

Я не сопротивляюсь. Бесполезно. Потому что уже поняла: эта игра не по моим правилам. Нужно поддаться, чтобы хоть что-то выиграть. Не сидеть же пленницей в шатре остаток жизни. Ну и из плюсов: когда этот араб заведет себе третью жену, я смогу так же безнаказанно издеваться над младшей. Так здесь принято?

Меня моют в какой-то душистой воде. Руки расписывают хной замысловатыми узорами, которые текут от пальцев к запястьям, к локтям. Я все запоминаю: вдруг когда-то я все же вернусь домой и точно напишу об этом статью. Или мемуары.

Женщины рисуют быстро, умело. Затем приступают к волосам. Делают красивую прическу. Надевают на меня тяжелый кафтан с золотым шитьем, который пахнет какими-то травами, помогают с укаршениями и подводят к зеркалу.

Я смотрю на себя и не узнаю: кто эта чужая женщина в отражении? Я будто стала старше. Совершенно не мой стиль, и я бы с радостью все это с себя сняла и смыла. Моя идеальная свадьба (в моих мечтах, конечно) была бы где-то на Гавайях, у океана, а не вот это все. Хотя я и о свадьбе-то не мечтала. Так, чужую картинку из соцсетей подцепила. Планы на жизнь были совсем другими. И уж явно не связываться с восточным мужчиной.

Праздник начинается после захода солнца.

Я сижу на возвышении, на подушках, под балдахином из расшитой ткани. Вокруг люди. Много людей. Они танцуют, поют, хлопают в ладоши. Мужчины и женщины разделены, но все веселятся. Для них это настоящий праздник. Для меня — похороны.

Передо мной ставят поднос с мясом, фруктами, лепешками, но кусок в горло не лезет. Я не пью. Даже воду. Потому что если сейчас что-то попадет в желудок, меня вывернет на этот расшитый ковер, на этот праздничный кафтан, на их счастливые лица. Поэтому, глядя в одну точку, представляю, как расчленяю Наумова. Это куда приятнее.

Один раз ко мне подходит служанка, молоденькая, с огромными глазами, робкая. Протягивает кубок с чем-то холодным и шепчет на ломаном английском:

— Я Лейла, ваша помощница. Пейте. Сиди Ясин сказал, вы должны быть в силах.

Смотрю на нее несколько секунд. Силы? Для чего? Пусть даже не надеется, что сегодня между нами что-то будет. А если все-таки да, то ему придется резать собственное запястье и лить кровь на простынь, чтобы не опозориться перед родней. Или какие там у них традиции?

Не знаю, сколько длится торжество. Мне все равно. Вспоминаю о своей квартире в Москве, как бы сейчас забралась на высокий барный стул на уютной кухне, налила в любимую чашку чай и включила сериал, или какой-то подкаст, или урок английского. Я постоянно что-то новое изучала, и столько планов было… Мне казалось это перед отъездом днем сурка. Скучным, однообразным. Как же я заблуждалась. Сильно.

Окидываю безразличным взглядом женщин и замечаю Зару. Она стоит в синем кафтане, с идеальной укладкой. Смотрит на меня. И как я в мыслях расчленяю Наумова, то же самое, похоже, она делает со мной. Отчасти мне ее даже жаль. Потому что мне плевать на ее чувства. И к ее мужу я ничего не испытываю. Я бы даже сказала, что он мне отвратителен. Спать по очереди с двумя женщинами… И с двумя ли? Сколько у него таких?

Когда все заканчивается, меня поднимают с подушек и ведут через лагерь к шатру Ясина. Соблазн прихватить со стола какой-нибудь острый предмет велик, но я запрещаю себе даже думать в этом направлении. Да, мне не нравится это место, люди и роль второй жены. Но это всяко лучше, чем быть не пойми где, под кем и неизвестно сколько раз. Так себе утешение, но хоть какое-то.

Пока иду мимо затухающих костров и накрытых столов, ловлю себя на странном ощущении, что это все нереально и у жизни дурацкое чувство юмора.