Но память не стереть.

Черные густые волосы и стройная фигура девушки. Силуэт Ясина в момент финала: откинутая назад голова, мощная спина и упругая задница. Будто порноролик посмотрела.

Почему не убежала, а смотрела? И когда прокручиваю это в голове, вспоминаю, что еще между ног пульсировало в тот момент. Нет, на месте той лохматой я бы не хотела оказаться, но… Даже не знаю, что царапает. Женское самолюбие? Что выбрали не меня?

Нейронные связи, блин.

За окном уже начинает светать. Сна ни в одном глазу. Нехорошее предчувствие только усиливается. Зря я выходила из шатра. Предпочла бы не видеть, не знать, что тут происходит под покровом ночи.

Встаю, наливаю воду из кувшина, пью. Руки трясутся так, что едва не роняю стакан.

И ведь меня могли как ту черную каждую ночь, в каждом шатре по очереди… Но пока не трогают. Ясин запретил. Это я уже поняла. Но где гарантия, что завтра его решение не изменится? Если законы нарушаются, то обычаи и традиции для этих людей — пустой звук. Ширма.

Нет. Надо убираться отсюда. Любой ценой.

Но как? Куда?

Под гнетом тревожных мыслей забываюсь ненадолго сном. А просыпаюсь от того, что кто-то трогает мое лицо. Открываю глаза и встречаюсь с взглядом незнакомой женщины.

Покрытая. Лицо красивое, чистое, и она выглядит немногим старше меня. За все время я не видела в лагере ни одной женщины, и эта, ясное дело, принадлежит Ясину. Как и я. Но ведет себя не как забытая пленница. Хотя она и не забытая, а очень даже долюбленная.

Пухлый чувственный рот, выразительные большие глаза, густые черные ресницы. Красивая. И что она здесь делает? Зачем пришла?

Незнакомка едва шевелит губами. Что-то на их тарабарском.

— Повтори на английском, — прошу я и сажусь, отползая от ее прикосновений. Почему-то кажется, что шепчет мне сейчас проклятия.

Произносит слова громче, в голосе проскальзывает гнев. И глаза ими сверкают ярче. А потом она бросается на меня. Как кошка. Царапает лицо ногтями. Пытаюсь ее оттолкнуть, и странно, что легко это получается.

— Зара! — рявкает Ясин и оттаскивает от меня, говорит ей что-то на арабском, но она не двигается.

Я трогаю щеку и вижу кровь. Сумасшедшая.

Ясин повторяет ей что-то жестче, после чего она цедит по-английски: «Ты пожалеешь», испепеляя меня взглядом, и выходит.

Облегчения не наступает. Скорее еще больше не понимаю, что происходит. Ладно, пусть таких, как я, у него десятки. Но что, так каждая будет приходить, рассматривать, трогать меня, портить лицо и смотреть с ненавистью и бросать проклятия?

Я против.

Ясин смотрит на меня. А я на него. Чувствую, как этот араб мне отвратителен. И все, что меня здесь окружает. И его шатер, и пески, и женщины. Все! Я хочу обратно домой. За возмездием. А потом — заново собирать себя по кускам и учиться доверять людям.

— Ты вчера выходила из шатра, хотя тебе было запрещено это делать, — произносит он, приближаясь.

Я молчу. Бесполезно отрицать. Выходила.

— Зачем? — голос спокойный, но в нем металл. Скашивает взгляд на мою ладонь и идет к кувшину с водой, берет полотенце, промывает и подходит ко мне.

— Явно не за тем, чем ты занимался с этой черной. Я хотела поговорить. И не знала, что у тебя… гости, — беру протянутое полотенце и прикладываю к щеке.

— Гости, — повторяет он. Криво усмехается. — Это были не просто гости. Это была моя жена. Она вместе со своим старшим братом приехала вчера поздно вечером.

У меня перехватывает дыхание. Жена? Еще лучше. Какой кошмар. Какие же все и впрямь одинаковые.

— Зара не знала, что ты здесь. И брат не знал. Никто, кроме моих людей. Но теперь все знают. Для тебя это плохо.

Смотрит сверху вниз, давит взглядом.

— И… что теперь?

Давление продолжается, пауза затягивается. Затем Ясин садится на край кровати. Матрас проседает под его весом, и меня смещает к нему.

— Зара требует, чтобы я тебя отослал прямо сейчас в пески, и чтобы ты там затерялась и тебя больше никогда не нашли. Брат ей в этом обязательно поможет. Я же посчитал, что это слишком жестокая смерть для тебя, и… — он делает паузу, — сказал, что ты станешь моей второй женой.

— Второй женой? — вскрикиваю я от ужаса.

— Да. Примешь ислам. Будешь жить здесь. Под моим присмотром.

Я смотрю на него. Он серьезен. Черт возьми, он абсолютно серьезен. Не шутит.

— Ты с ума сошел… Просто отпусти меня. Лучше в пустыню одной. Я как-нибудь выживу. Ни за что. Не выйду за тебя. Нет!

— Хасан — важный человек в семье. Портить с ним отношения у меня не входит в планы, но с твоим появлением и здесь придется внести коррективы. Он не должен уехать с мыслью, что у меня в лагере живет любовница-иностранка. Это удар по семье. По репутации. По делам.

— Мне плевать, кто и что подумает! Я не собираюсь принимать ваш ислам. И замуж за тебя — тем более.

— А что ты собираешься, Валерия? — он снова давит взглядом. — Сбежать? В пустыню? Без воды, без связи, без документов? Или в лучшем случае сесть в Марокко в тюрьму за то, что приехала с целью проституции? Какие перспективы у этого раздутого эго, которое ты постоянно демонстрируешь?

Я замолкаю. Внутри паника. Если еще вчера я думала, что вляпалась по самое не балуйся, то теперь вот точно.

— Марк, — выдавливаю. Губы пересохли. — Где Марк?

— В Испании. И какое-то время будет оставаться там. В Россию ему сейчас нельзя.

— Почему?

— Потому что вы приехали, как пара. Вот парой и исчезли бы в пустыне.

— А с Марком ты как распорядишься? Женишь на какой-нибудь престарелой испанке? — язвлю я.

Ясин улыбается. А мне не весело!

— Неплохая идея.

— Зачем тебе я? Жена есть. Любовниц, наверное, тоже хватает. Почему меня нельзя просто отпустить?

На глазах впервые за все время появляются слезы. Горячие, соленые, текут сами по себе, и я не могу их остановить. Я примерно понимаю, к чему все идет. Но понимать не значит принимать. Я о другой жизни мечтала и замуж за мусульманина не собиралась, в его гарем.

Ясин вдруг касается моей щиколотки. Сжимает мою ногу. Рывок — и я оказываюсь в его руках, как птичка, пойманная в силки. Его губы, которые наверняка еще вчера целовали другую женщину теперь в опасной близости от моих. И должна буду с этим постоянно мириться? Может, это дурацкое напряжение и прожигает воздух между нами, но я готова все заблокировать, умертвить. Потому что своего мужчину с никакой другой я делить не собираюсь. Либо меня выбирают от начала и до конца, либо никак.

— Разве не очевидно, Валерия? — Он проводит свободной рукой по моему лицу, от скулы к подбородку, не задевая полосы, которые оставила его жена. Касается моих губ, сминает их. — Я хочу тебя. Поэтому не отпускаю. Хасан уезжает завтра вечером. Если к тому времени я не приму решение, он вернется с людьми. И тогда тебя просто вывезут. Куда — не знаю. Даю тебе сделать свой последний выбор. Из плюсов: ты будешь под моей ответственностью и защитой, в рамках закона, но с обязательствами, будешь моей во всех смыслах. Из минусов: со старой жизнью придется распрощаться. Обратной дороги нет и не будет. Стертая личность без возможности восстановления.

— Стать мусульманкой и выйти за тебя, чтобы спасти твою репутацию перед братом жены? Ценой собственной жизни?

— Свою жизнь тоже спасти. Долго ты со своим смазливым личиком здесь не протянула бы. Как дешевый товар кочевала из рук в руки. Если бы я не вмешался. Но вчера ты в очередной раз запорола возможность согласовать свою проблему по-тихому.

И если уже все этот араб решил на мой счет, то, возможно, сейчас самое время попросить об одолжении. Или проявить очередную дерзость? Но и без того все потеряно.

— Хорошо… Но у меня будет условие. Я получаю доступ к информации, которая поможет мне уничтожить Наумова. Он организовал мне эту поездку и выдал счастливый билет в твой райский гарем. — Последние фразы вылетают с ядом, горьким и брезгливым. — Я не смогу с этим смириться. Никогда. Все равно что цветок, который привык расти в плодородной почве, насильно запихнуть в песок и приказать ему: цвети. Невозможно человека заставить хотеть и любить. Невозможно! — на последнем слове я всхлипываю.

Ясин касается пальцами моего подбородка, слегка сжимает.

— Здесь я ставлю условия, Валерия, — наклоняется и говорит это мне почти в губы. — Скажу семье, чтобы все готовились к торжеству. Будешь самой примерной и послушной второй женой.

Хочется, как Зара сделала со мной, оставить метку на его щеке. Но Ясин лишает меня этой возможности. Его ладонь скользит мне на затылок, пальцы вцепляются в корни волос, больно и сладко одновременно, и дергают голову назад, открывая шею. Я сипло выдыхаю, и этот выдох он ловит губами. Впивается в них поцелуем, почти по-звериному, с нажимом. Я чувствую его язык, горячий, влажный, настойчивый, он раздвигает мои губы и целует так, будто хочет выпить меня.

Накрывает волной жара. Грудь вздымается, соски трутся о тонкую ткань, становятся болезненно острыми.

Катастрофа. Я ведь ненавижу его!

Ясин отстраняется на секунду, проводит кончиком носа по моей щеке, по скуле, выдыхает мне в уголок губ, почти обжигающе. И снова накрывает ртом. Теперь он не берет, он пробует. Водит языком по небу, по внутренней стороне губ, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр своего рта. Моя голова плывет. Я забываю, где я, кто он, что было ночью.

А потом он резко разрывает поцелуй.

Мы дышим в лицо друг другу. Тяжело, часто. Мои губы горят, распухли, я их чувствую как отдельный орган.

Он поднимается с кровати и идет к выходу.

— Ясин, — окликаю его. Голос чужой, хриплый, сломанный.

Он оборачивается. Слова застревают в горле. Я еще туго соображаю после этого поцелуя.

— Я лишь буду изображать покорность, а втайне ненавидеть тебя и все, что меня здесь окружает, ты же понимаешь? Это все ради того, чтобы уничтожить Наумова. Ни грамма искренности.

Не могу оставить свое унижение и отобранную свободу просто так. Хотя бы словесно уколоть этого мужлана. Все, что похоже, и остается.

— Из всего, что меня здесь окружает, ты и есть самое честное, — говорит Ясин и выходит.