Знаки, что поездка пойдет по одному месту, были с самого начала. Только понимаю я это сейчас.

На паспортном контроле еще в России на меня смотрели слишком внимательно, женщина в форме спрашивала цель поездки. Не так строго, как Ясин, но с пренебрежительным видом. А когда я назвала сумму наличности, которую взяла с собой, скосила взгляд на декольте. Мол, там подзаработать решила, нищебродина? Затем было нападение бедуина, внимание Ясина, похищение Карлосом… Лучше бы меня сразу не выпустили из страны.

Денег я все равно не заработала, документы отняли. И я близка к тому, чтобы умолять Ясина помочь и отпустить. Правда, если цена этого освобождения — его удовлетворение, то… как после не испытывать к себе отвращение?

Господи, как же из всего этого выбраться. И желательно с Гринсбургом.

Всю дорогу молчим.

Я смотрю в окно. Мы не в Испании? Или в Испании, но где-то на побережье. Огни города маячат вдалеке. Потом они исчезают, и мы едем по пустынной дороге.

Ясин не смотрит на меня. Сидит с каменным лицом, сжимая руль.

Наконец я не выдерживаю:

— Ты занимаешься продажей людей? Вместе с этим Карлосом? Меня привезли в вашу страну для этой эскорта? В обмен на Наумова?

Ясин молчит. А мне терять особо нечего. Можно даже закатить истерику. Какая разница, где теперь сдохнуть, в его лагере или на дороге, не пойми где.

— И как? Сделка состоялась? Брата моему боссу вернули? Кому ты меня продашь?

Ясин бросает на меня короткий взгляд. И снова молчит.

— Или спас, — продолжаю тише, — чтобы самому… воспользоваться? А потом что?

Он плавно тормозит. Джип останавливается посреди пустынной дороги. Ясин поворачивается ко мне. В свете приборов его лицо кажется вырезанным из камня. И очень красивым. Но что эта красота, если он, вероятно, такой же ублюдок, как и тот мужчина, к которому нас привезли на яхте. Подаренный веник — это еще не обещание, что я буду в безопасности, просто попытка расположить к себе. Которую я удачно просрала.

— Какой ответ ты рассчитываешь услышать? Что я тебя отпущу после того, как ты вынюхивала про лагерь, а ваши лица и фамилии везде засветились?

— Ты сам позвал меня на ту вечеринку…

— Чтобы обозначить, что я тебя захотел, и что тебя трогать нельзя. Но что ты сделала, когда я дал возможность твоему напарнику скрыться, а тебе спокойно пересидеть под моей защитой? Ты выбрала бежать и оказалась в руках моего врага. А теперь сидишь здесь и спрашиваешь, зачем я тебя спас? Разве не очевидно? Чтобы трахать, Валерия. И гарантий, что отпущу, у меня для тебя больше нет. Цена твоего побега — испорченные отношения с человеком, с которым я портить отношения не собирался. У каждого действия и решения есть последствия. Твои будут заключаться в том, что домой ты не скоро вернешься.

Он отворачивается и снова заводит машину.

Мы едем дальше. Тишина давит на уши. Я прокручиваю в голове его слова и тошно становится по-настоящему. Западня — вот куда я угодила. Будто кто-то ботинком сверху раздавил меня, все мои мечты, стремления, мою жизнь, как безобидного жука. Потому что после такого не представляю, как собрать себя в кучу. Еще вчера была свободна, а сейчас…

— Наумов получил своего брата? — повторяю вопрос. Меня и впрямь это интересует.

— Получил, — говорит Ясин, не глядя на меня.

— Разве это… законно? Без моего согласия… Я ведь живой человек, а не чья-то вещь.

Где, черт побери, справедливость!

— Здесь свои законы, Валерия. Молодые и симпатичные иностранки — востребованный товар у местных влиятельных мужчин. Продажей людей я не занимаюсь и на эту сделку с вашим русским я не соглашался. Но в последний момент решил вмешаться. Ты сама усугубила ситуацию побегом и тем, что попала к Карлосу, с которым у меня в последнее время напряженные отношения и давние счеты. Надеюсь, тобой не успели воспользоваться? — поворачивается и бросает на меня внимательный взгляд.

Меня не тронули. Но я не решаюсь это сказать. Это будет означать, что если не использовал Карлос, использует сейчас Ясин? А есть возможность вовсе этого избежать? Почему просто не отпустить? Вроде с деньгами у этого араба проблем нет.

— Как бы там ни было, условия теперь другие, Валерия. Ты не гостья. Ты — должница. И пока ты мне интересна, будешь находиться рядом.

— А когда стану не интересна?

— Тогда сделай так, чтобы я не потерял интерес. И не такими способами, как с побегом. Мне и без тебя хватает сложной и напряженной ситуации с… — он делает небольшую заминку. — С партнерами.

Между нами снова повисает молчание. Я опять погружаюсь в анализ ситуации. Но тщетно. Выхода из нее я не знаю. Денег откупиться у меня нет. Своим побегом и вмешательством Ясина в какие-то местные разборки я, видимо, запустила цепочку не самых приятных событий для него. И что остается? Смириться с позицией слабого? Это тяжело. Особенно, когда не привык по жизни проигрывать и достойно принимать поражения.

Не знаю, сколько мы едем. Кажется, я даже успеваю подремать. Просыпаюсь, когда уже едем по пустыне. Через несколько минут появляются огни лагеря. Похоже, того самого, где я уже была.

Зашибись.

От чего сбегала, к тому и вернулась. Но я хотя бы попробовала. Потому что просто быть безропотной овцой, как та блондинка, не хочу. Я не для этого горбатилась на двух работах, чтобы теперь раздвигать ноги перед арабскими мужчинами. Могла бы и в Москве этим заниматься, с русскими, если бы того захотела.

Выцарапать глаза теперь охота еще и Ясину, который решил, что я только на это и гожусь.

Прав был Гринсбург: аборигены. И если у них существуют жертвоприношения, то Наумова-старшего я бы отправила на этот ритуал первым.

* * *

Ясин выходит первым, открывает мою дверь. Я выбираюсь следом. Ноги дрожат.

— Ты будешь жить в отдельном шатре. Под охраной. Никаких прогулок. Никакой связи с внешним миром. Твой телефон и документы у меня. Можешь пока изучать язык, если станет скучно.

— А Марк? Ты его отпустишь? Пожалуйста…

Ясин смотрит на меня. Долго. Затем делает шаг ближе. В темноте его глаза — две черные бездны. И никакой надежды, что мои желания и условия будут приведены в действие.

— То, что я тебя спас и выкупил, не означает, что я буду считаться с твоим мнением, — отрезает он и кивает Каилю, который появляется из темноты. — Отведи её. И проследи, чтобы не выходила. Пусть займется изучением языка. Вышиванием, готовкой. Чем угодно. Организуй ей досуг. Я вернусь через два дня.

Отсрочку дает? Это наверное хорошо. Если за несколько часов поездки он не успел остыть и принять какое-то решение, то за пару дней, возможно, отойдет, и отпустит. Надо вести себя хорошо.

Лишь бы потом не стать его личной Шахерезадой, которая должна будет его развлекать тысячу и одну ночь.

Я разворачиваюсь и иду за Каилем. Песок скрипит под кроссовками. Кажется, это было сто лет назад — другой песок, другая ночь. Когда я смотрела на звезды и думала, что пустыня прекрасна и мне повезло здесь отказаться.

Очень повезло. Прям счастливый билет вытащила.

Я захожу в шатер. Каиль молча показывает на стопку одежды, на бутылку воды. И уходит.

Остаюсь одна.

Внутри пусто. И страха больше нет. Выжгло начисто. То ли усталость взяла свое, то ли это от безнадежности. Ноль эмоций.

Я сажусь на пол, обхватываю колени и смотрю на свои кроссовки, которые купила пару месяцев назад в Москве на распродаже. Как будто в прошлой жизни было. Разве может так все измениться за каких-то несколько дней?

«Сделай так, чтобы я не потерял интерес».

Господи, какие же они все одинаковые. С деньгами, без денег, с оружием, без оружия. Все, что им нужно — чтобы боялась, дрожала и благодарила за то, что не убили.

Не знаю, как выберусь. Не знаю, верну ли Марка. Не знаю, не сломаюсь ли завтра. Но сейчас, в этой тишине, в этом чужом шатре, посреди пустыни, которая хотела меня проглотить…

Я решаю, что не сдамся.

Вопреки ожиданиям, что на усну этой ночью, я вырубаюсь, смыв с себя песок и дорожную пыль.

На следующее утро просыпаюсь и обнаруживаю на столе еду и учебники. Открываю словарь, запихивая в рот кусок кукурузной лепешки. Ясин серьезно? Хочет, чтобы я учила их местный язык?

На глаза попадается слово «свобода».

Впрочем… пару предложений я точно выучу. И скажу их на языке того, кто эту свободу у меня отнял.