«Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови божие благословение на свой свободный труд».
(Манифест 19 февраля 1861 года)
Летом 1886 года, по поручению Петербургского Отделения Комитета о Ссудо-сберегательных Товариществах{141}, мне предстояло близко ознакомиться с деятельностью Гребеневского ссудо-сберегательного товарищества, действующего в Опочецком уезде Псковской губернии. С миллионным оборотом, имея до 8 тысяч членов, оно распространяется на весь уезд. В сущности, это феноменальное товарищество представляет из себя народный банк, заслуживающий высокого интереса. Впрочем, не буду говорить здесь по существу об этом учреждении. У меня другая задача. Вникнув в дело, я увидел необходимость выйти из узких рамок предстоявшей задачи и изучить вообще экономическое положение уезда. Обстоятельства благоприятствовали. С одной стороны, в лице предводителя дворянства Г. Ф. Карпова, я встретил такое доброжелательное и предупредительное отношение и столь горячее желание помочь мне, что не нахожу слов должным образом благодарить его. С другой, Гребеневское товарищество, естественно, само собою представляет богатый материал в том же направлении, особенно благодаря искреннему желанию помочь мне со стороны инициатора и распорядителя товарищества, П. А. Плена. В результате в моих руках накопился богатейший материал о кредите и задолженности населения уезда, главнейшие выводы которого представлены в докладе Императорскому Вольно-Экономическому Обществу «народный кредит и ростовщичество». Но, кроме цифровых данных, есть немало и иных материалов, хотя и не поддающихся учету, тем не менее весьма важных; они-то и составляют предмет настоящей статьи. Дело в том, что товарищество представляло для этой цели материал как по своей деятельности, так и вследствие того, что в нем приходилось ежедневно сталкиваться с самой разношерстной массой членов, по 50, 100, 150 человек в день. Эта масса со своими нуждами и печалями представляла уже сама по себе удивительный калейдоскоп, чрезвычайно разнообразный, полный захватывающего интереса. Доверие членов к правлению и особенно к распорядителю, П. А. Плену, привычка делиться с ним своими горестями, искать у него защиты, поддержки или хотя бы утешения в виде сердечного слова, усугубляло этот интерес. Каждый день, каждый час, можно сказать, раскрывал картину жизни, нарисованную, правда, грубыми штрихами, но в сильных чертах и так правдиво, как может быть правдив только крестьянин. Картина в некоторых частях поражала, в других — глубоко возмущала. В общем она чудовищно-безобразна. Не хотелось верить, я просто отказывался верить многому слышанному, но дальнейшее ознакомление с положением уезда вполне подтвердило рассказы крестьян, и многое наименее вероятное, как увидим, изложено не только на основании несомненных документов, но даже языком их.
Быстро промелькнули 80 верст хорошего шоссе от станции Варшавской железной дороги Остров до города Опочки Псковской губернии. «Прямая дорога, большая дорога», словно «стрела», упираясь на горизонте в свод небесный, уводила взор далеко вперед. Восходящее солнце разоряло туман, золотя колыхавшаяся поля, обливая ярким светом холмы, раскинутые на них деревни, рощи, со сверкающими между ними озерами или изгибом реки. Утреннее щебетанье птиц особенно приятно после надоедливого грохота железной дороги. Чувствуется бодро, легко; грудь свободно вдыхает свежий, утренний воздух, напитанный ароматом цветов и лесов, с резким оттенком смолистой сосны и ели.
— Каков урожай? — обращаюсь к ямщику, пожилому, благообразной физиономии крестьянину.
— Хлеба́ ничего. Да у нас главное — лён.
— А лён что же?
— Господь знает. Теперь не угадать. А все будто плох.
— Если не угадать, так почему же плох?
— Да потому, ранний посев никуда не гож, а поздний каков будет — не скажешь. Может, будет хуже прошлого.
— А прошлый плох был?
— Куда хуже? Иной бился, бился, и на семена не получил.
— Отчего это плохи урожаи?
— Прогневился Господь, земь{142} стали выпахивать, часто лён сеют, а он много берет с земи, так вот и урожаи плохи.
Живописные издали деревни, при более близком осмотре, оказываются такими же грязными, ветхими, на половину курными{143}, как и в остальной России. Но зато по соседству с деревнями нередко попадаются капитальные одно- и двухэтажные дома, крытые железом, раскрашенные грубыми красками, необыкновенно хозяйственного типа: амбары, сараи и прочее, с высокими крышами, непрерывною стеной окружают широкий двор, точно крепость; массивные ворота — парадные, подле дома, и боковые, хлопая половинками, точно зияющая пасть, смотрят, как бы желая поглотить неосторожно подходящего смельчака.
— Чьи это дома?
— А это все наши хозяева.
— Какие хозяева?
— Купцы богатые. Вот это Федотов, там будете другой брат Федотов, далее Болталов...
— Почему ты называешь их хозяевами?
— А потому, как богатые купцы забрали себе здесь много земель и сделали нашему брату утеснение: страсть как оплели крещеный народ, ну и обязали работать на себя, вот мы их и называем хозяевами.
— Много их тут?
— Растут как грибы после дождя{144}.
— Давно ли у вас такие порядки завелись?
— Где там? Давно ли и купцами то стали? Лет 10—15 тому такими же мужиками были. А теперь имения завели такие, что куда годятся баронские да графские! Вон, посмотри-ка, сколько земель у одного Подмошинского — не перечесть.
— Как же это они так скоро разбогатели?
— Известно как: дерут две шкуры с нашего брата.
В последних словах послышалась нота озлобления... Ямщик погнал лошадей.
Через несколько часов я стоял в городе Опочке, на берегу реки Великой, перед длинным, двухэтажным домом, на крутой крыше которого прочитал: «Гребеневское ссудо-сберегательное товарищество». Широкая дверь с улицы, по нескольким ступенькам вниз, ввела меня в помещение товарищества.
Из прихожей прямо дверь вела наверх, в квартиру Павла Александровича Плена, направо — в библиотеку товарищества, налево — в правление. Господин Плен ввел меня налево, в обширную длинную комнату, передняя часть которой занята столами мужского персонала канцелярии, все же остальное пространство тесно уставлено длинными скамейками с прямыми спинками, рядов 20, если не более; на скамейках десятки крестьян; в разных местах на тумбах видны Крумбюгелевские водяные фильтры{145}.
При нашем появлении многие встали.
У входа в следующую комнату большой шкаф, набитый книгами. Она напоминала громадную аудиторию, не доставало только кафедры. Следующая комната, где именно заседает правление, разделенная столбами и шкафами на три части, буквально набита маленькими столиками школьной системы и шкафами с книгами; здесь повернуться негде; вызываемых сюда по очереди крестьян заботливо усаживают на скамьи.
С передней стены глядит суровое, строгое лицо покойного князя А. И. Васильчикова, много поработавшего на почве народного кредита{146}. Как единственное украшение, бросаются в глаза стенные часы и лампы. У передней стены, рядом, почти без промежутков, столы: распорядителя, помощника распорядителя, бухгалтера, далее — кассира-барышни{147}, а в задней части комнаты четыре стола для женского персонала канцелярии, конторка и несгораемый шкаф{148}. При удобном случае, на мой вопрос П. А. отозвался с самой лестной стороны о женском труде, и это на основании многолетнего опыта, так как, например, кассирша служит уже 10 лет. Барышни получают 40—60 рублей в месяц.
Обращаю внимание на какие-то широкие прилавки, идущие по всем стенам: оказывается — оригинальные вентиляционные печи.
— Зимою, — объясняет П. А., — когда набьется сюда и сидит целый день 300 и более душ, духота бывает невозможная; вентиляция мало помогает, вот мы и придумали усиленную тягу при многих печах вдоль всех стен.
Стройные ряды книг невольно привлекают внимание. Большие шкафы, полные толстыми книгами, новыми и новейшими — это расчетные, инвентарные и другие книги.
Гребеневское ссудо-сберегательное товарищество названо так по первоначальному помещению в пригородном селе Гребенях. Открылось оно в 1872 году, еще в то время, когда общество с надеждой смотрело на эти учреждения, видя в них единственную возможность бороться с развивавшимся кулачеством и ростовщичеством, которое в Опочецком уезде принимало уже острый характер. С решительностью восстал П. А. против этого зла, против этой самой злокачественной болячки на народном теле; местная интеллигенция, к слову сказать, весьма доброжелательная и развитая, дружно помогла благородным начинаниям, и товарищество, словно богатырь, росло не по дням, а по часам, простирая свои действия на весь уезд.
Мне отвели на удобном месте, между П. А. Пленом и бухгалтером М. Я. Тихомировым, столик, за которым я просидел около двух месяцев. Положение удобно в том смысле, что давало возможность видеть и слышать все происходящее, не вставая, расспрашивать крестьян и обращаться за разъяснениями к распорядителю и бухгалтеру, а главное, нисколько не смущать крестьян, ибо бывший помощник распорядителя недавно уволен, а вновь избранный еще не явился, и меня принимали за последнего. Несмотря на рабочую пору — июнь и июль — ежедневно, и особенно в базарные дни, народу бывало значительное число, доходя до 70—80 человек в день. Неурожай 1885 г. поставил население в критическое положение, нужда весной и летом проявила себя в полной силе и гнала крестьян в товарищество, в надежде получить хоть незначительную сумму. Они чинно, тихо сидят на скамьях, ведя негромкий разговор; в задних рядах держатся свободнее, там нередко лежат на скамьях, а иногда слышится и храп. Иной прошел, может быть, в ночь 40—50 верст{149}, с сухой коркой хлеба, так поневоле уснешь, и товарищество, зная это, не стесняет уставших. Один из служащих отбирает расчетные книжки{150} у приходящих раньше, по очереди, книжек 10—15, и кладет на стол распорядителя. Последний, также по очереди, вызывает двоих-троих по их книжкам, те, кланяясь, входят и садятся у двери налево, на скамейке, перед столиком распорядителя. Лишь немногие держатся самоуверенно, другие робко, заискивающе. Быстро просмотрев книжки, П. А. Плен уже видит, кому можно дать, кому нельзя. Если просит хороший хозяин, исправный плательщик, и не особенно много забрал, то ему на книжке делается отметка, сколько выдать, и он переходить к бухгалтеру для занесения в книги{151}, и затем, расписавшись, получает от кассира деньги, причем кассир каждого заставляет внимательно посчитать, объясняет, сколько отчислено в пай, сколько в проценты{152}, и просит деньги уложить в кошель. В сомнительных случаях П. А. требует инвентарную книгу, говорит номер страницы расчетной, требует справку из книги поручительств{153} и приученный служащий быстро кладет книги на открытых страницах; распорядитель смотрит, советуется, спрашивает мнение бухгалтера на бумаге{154}, и затем решает, дать или нет. Обыкновенно начинается вопросом П. А.
— Что скажешь, Матвей Иванов?
— Деньжонок Павел Александрович! — обычный ответ.
— На что же тебе деньги?
— Голод пришел, отощали, негде взять, — говорят одни.
— Надо, — говорят просто другие.
— Лошадку украли, — говорят третьи.
— Лошадь пала, что же на одной сделаешь? Навоз не вожен, надо прихватить.
— Так мне тягостно, так мне по крайности, — вопиют некоторые, — нечего ребятам есть. Вручи кальки{155} деньжоночек хоть пятерочку.
— Помоги прожить, ребятенок докормить. Спаси ребятенок от смерти.
— Без хлеба помираем, — стонут иные, — с глада{156} помираем. Поддержи. Жизнь кончается! Раз нечего укусить.
И нужно видеть, нужно слышать все это! Порой для свежего человека этот убийственный лаконизм, эти стоны невыносимы. Эти страдания потеряли свой острый характер, они стали хроническими. Страдание словно застыло во всем: в робких движениях, в тупом выражении и складках лица, в подавленном голосе. «С глада помираем», «жизнь кончается», «спаси ребятенок от смерти» — это не какие-нибудь страшные слова, это голая правда. Ребятенкам, действительно, угрожает смерть и действительно «раз нечего укусить». И все это говорится так апатично, с тупою покорностью судьбе. И эта тупость и покорность запечатлеваются на всей фигуре мужика. Народ борется с голодом при помощи разных суррогатов и особенно часто прибегаете к «пушному», на половину из мякины и незрелому хлебу{157}; косит совсем зеленый хлеб и варит из него кашу.
— Нет денет! — мрачно говорит П. А. Не платите вовремя! Сколько раз вам толковал, вносите к Филиппову заговенью{158}, с нас ведь процент спрашивают, кто дает деньги. Чем же расплачиваться? Ведь этак от нас возьмут и деньги все.
— Маленько припоздали. Годы худы! Теперь будем знать, теперь принесем. Куда же деться? Посев, слава Богу, взошедши пригоже, навоз не свез, хлебца не хватит{159}. К купцу идти — не хотим обвязываться. Сколько можно дай, нельзя миновать никак! Градом выбило. Знамо дело, тебе трудно; ты един, нас много, — отвечают на это.
— А ведь долг как посев: не во время посеешь, ничего не возьмешь, или, как вы говорите: в какую сторону тюкнешь, в ту и гулы пойдут{160}.
— Правда, истинная правда.
— Будем стараться. Только этот раз пожалей. Будь отец родной, будь батька родной. Мы, как пчелки, понесем осенью денежки. Доживем до осени, расплатимся благополучно. Разберусь, как Богу любо. Хлебца нет, семейство большое, мелкое{161}. Заплатим, пожалей!
— Нет денег, говорят вам, не набраться{162}!
— Как можно! 18 мер{163} посеяно, ужели Господь без милости! Нельзя никак прожить. Без хлебца как быть?{164} Куды денешься? Десяточку{165} хоть бы, и дожил бы до нови!{166} Ни из кого не выпросишь! Не дашь, куда-нибудь пойду, врежусь{167}. Неужели я совсем пропащий человек! Вперед буду лучше другого. От смерти голодной врежусь. Пропали совсем. Есть нечего, не на что опереться.
— Идите, не тратьте времени, поучитесь платить. Не набраться денег! — сердится П. А.
— Нельзя! Хоть немножко дай! Нельзя никак мне. Ребятишки помрут! Теперь ножом по горлу, если не дашь троечку{168}. Неужели мне разориться! Желанненький, родненький, пожалей!
Никакие доводы не действуют, ничем не убедишь. Знают свое неисходное горе и ни о чем более знать не хотят. Просьбы некоторых, наконец, действуют. Опять берет добрейший П. А. инвентарные книги, опять показывает мне семейный состав. Семья большая, рабочих двое только, а между тем, через два-три года ребятки подрастут, и семья станет сильная. А тот продолжает:
— Просто отощавши, што хош делай, беда. Сколько-нибудь кинь. Так будем стараться... П. А., хоть малешенько, ах!..
— Рублей 40 стоила лошадка, — плачется другой, не надеялся на это. Просто руки и ноги трясутся. — Не брось: нивушка не обделана, позем не вожен, а поземцу подростил,{169} слава Богу.
— А ты и не вывози, подшучивает П. А., может и так родит{170}.
— Нет, ее (землю) не обманешь. Сколько положишь, столько и возьмешь — вот хоть на палец. Ее не проведешь.
— Надо! Никак нельзя! — как-то торопливо говорит другой. — Необходимость. Лихо теперь зараз{171}. Надо коров лишиться.{172} Всю зиму бился, корову — грех расстаться.{173} Семья сам десять, махоньки детки!{174}
— Будь отец родной, пожалей сирот, — тянет за душу третий. Большая семья из одних баб.{175} Приняли было в семью примака (зять), а его в солдаты взяли: мать вышла замуж{176}.
— Родитель, не брось напрасно! Уж этот раз прости, — вопиет четвертый. Вперед буду стараться. Сам знаешь, какой был год: вместо 100 пудов ленку получил 10!{177} Никак изворотиться нельзя. Со всех сил буду стараться! Помрут ребятишки!..
— Иди, иди, — сердито говорит П. А. — Поучись платить вовремя.
С тяжелым вздохом, с искаженным лицом, неторопливо встают несчастные, неторопливо ступают. Что на душе у них? Каким ужасом обдаст он семью словами: нет денет. И что ожидает семью? Не выдержит иной, как-то странно озираясь, робко, во второй, третий раз влезет с мольбой. Напрасно: забрал много, платит неисправно.
— Теперь хоть петлю на шею, да в воду! — говорит иной, отчаянно разводя руками.
— Ребятенок на траву гони: пощиплют — сыты будут, — острит зубоскал.
— Теперь дух вон ему! — с участием рассуждают другие. — Куда денешься?
— А ты что, Григорий Николаев, частенько ходишь? — спрашивает П. А.
— Не рад, да хожу.
— Платишь-то ты плохо.
— Известно, долг платить, что старого батька кормить,{178} — отшучивается тот.
Желая проверить инвентарные сведения о его хозяйстве, я сделал ему несколько вопросов.
— Сколько изб у тебя?
В ответ получаю недоумевающее выражение лица. Повторяю вопрос. Недоумение увеличивается.
— Сколько изо́б у тебя? — с ударением по местному на о́ повторяете вопрос П. А.
— Изо́б? Да две.
— А сколько дочерей?
— Это девочек, что ли? — с сомнением спрашивает мужик.
— Да, да.
— Четыре, и три мальчика.
— Как звать их?
— Прасковья, Анна, Марья...
— А четвертая?
— Не вспомнишь. Памяти не стало. Нужда обовладала{179}.
И как ни бился, вспомнить не мог. И это встречается нередко; о годах же хоть не спрашивай. Бывают случаи, что крестьяне не могут назвать по имени свою жену. Объяснение этому слышишь одно: «нужда заела», «нужда обовладала».
— Хороши ли льны?
— На девятке сеял — плох, а на осьмерке хорош.
П. А. объясняет, что здесь посев принято считать по неделям от времени уборки. Если хлеб убирается на Илью{180}, то «на осьмерке» означает — за восемь недель до Ильи.
— Зачем же сеяли рано?
— Говорится у нас: «лён дурак, не угадаешь никак». И это верно. То ранний посев плох, то поздний плох, то на горе хорош, а то в лощине. Как тут угадать?
— А у вас как больше сеяли, на девятке или на осьмерке? добиваюсь я.
— Как один пойдет пахать, так у нас и все.
— У вас если бы кто зимой поехал, так и вы бы за ним? — острит молодой парень.
— А вот скинь-ка портки{181}, полезь в воду, посмотришь, полезем ли за тобой, — огрызается тот. — Вручи десяточку, П. А. Негде заколупнуть,{182} — переходит проситель на минорный тон.
— Нет денег, не набраться!
— Напрасно не изводим. Не на пустое. Миновать которого дела нельзя. Кабака от нас на пять верст нет, порешили закрыть.{183}
— Есть такие мужики, — добавляет сосед из другой деревни, — что прежде и в церковь не ходили, все в кабаке сидели, а теперь ходят каждый воскресный день. Ты-и-ж народы{184}, да такие стали хорошие, почтительные — ах ты, шабаш{185}!
Степенная женщина{186}, получив процент на вклад по векселю{187} в 250 рублей, проходя мимо П. А., останавливается.
— Ты ж смотри, моих денег никому из наших не давай{188}.
— Нет, нет, голубушка, не беспокойся, как же можно.
— А по смерти, как я написала.{189}
— Непременно, непременно.
Она гладит П. А. любовно по голове и, крестя, говорит:
— Храни тебя Господь, доброжелатель наш.
Вот бойкий, с выправкой, мужичок мечется, ищет себе поручителей: без поручительств выдается только сумма в полтора раза больше пая.
— Поручись за меня, — обращается он к степенному пожилому мужику.
Тот, не глядя, сердито отвечает:
— Не трожь меня.
— Чего сердит?
— Учены уже! Молодой парень отделился, купил пустошь,{190} казался крепким, да вот вышло расслабленье и плати за него{191}. Домой придешь, едят тебя, как горькую редьку. Верите, эта болячка так больна, иссох!{192}
— Родненький, Родионушка, поручись, — обращается тот к другому. — Есть нечего.
— Нет, брать, не поручусь: земли у тебя нету. Без земли кто же за тебя поручится?
Оказывается, это отставной солдатик, не имеющий надела и ведущий хозяйство на арендной земле.
— Разве ты не знаешь, что поруки нужно заранее просить? — спрашиваю его.
— Нет, не знаю.
— Что тебе нужно, старинушка? — подзывает П. А. сморщенного, со слезящимися глазами, старика.
— Не дай погибнуть! Ежели не дашь, за 15 рублей погибну, — надтреснутым голосом говорит старик. — Теперь негде заколупнуть. Совсем снитился[8].
— А где же книжка твоя?
— Книжку забыл, стар стал. 25 верст{193} щелкал, щелкал, одумался, да невмочь было ворочаться.
— Лошадок пожалел?
— Нет, лошадки работают. На «своей» паре (т. е. пешком).
Мы с недоверием посмотрели на него.
— Сколько верст от вашей деревни до города?
— А почитай 50.
— Сколько же лет тебе, дедушка?
— Много, уж и не помню, восемьдесят-то будет.
Ссуду дать оказалось возможным. Старик совсем расчувствовался, слезы текли уже обильно. Он, не торопясь, дрожащими руками погладил по голове П. А., и с чувством поцеловал ее, говоря:
— Помилуй Бог тебя! Многих добрых людей поставил на ноги, много сделал добра, желанный ты наш!..
Сцена вышла задушевная, евангельской простоты. Вздрогнул Павел Александрович и, облокотившись на руку, другою с чувством пожал руку старика.
— Что, Федот Алексеев, грустно смотришь? — обратился П. А. к коренастому, средних лет мужику, смотревшему, действительно, свирепо.
— Хозяйка обребятилась, двойню прижила.{194} Некому поле жать. Дожидали, не померли бы, — как-то грубо-апатично говорит Федот Алексеев, — и не надо бы их, да остались живы. Хозяйку не пущают, как ягнята сосут. Кабы зимой родились, ничего бы, а то отняли от работы бабу. Дай 10 рублей!
Отец жалеет, что остались живы его дети, отнявшие от работы бабу, и что приходится израсходоваться на 10 рублей! Тут есть над чем подумать. Отталкивающее впечатление производит этот отец, но стоит войти в его положение, понять его безвыходность, когда в горячее рабочее время отнимается работница, и остаешься в поле один, так что приходится влезать в долги, а их и так уже много.
Вот приходит убитый горем крестьянин лет 30, здоровый, красивый. Страдание и скорбь тяжело легли на выразительном лице его, и он, словно под непосильной ношей, кажется придавленным, приниженным. Молча подал письмо П. А., молча сел, опустив глаза в землю. Быстро пробежав письмо, П. А. передал его мне. Оказалось, председатель совета товарищества, В. П. Костюрин, просит принять крестьянина деревни Попцово в члены и дать ему немедленно ссуду, ввиду крайнего несчастья, постигшего его: у него сгорело не только все имущество, но и жена. Был исправный хозяин, дружно жил с молодою женой. Крепился, не вступал в члены товарищества, не смотря на тяжелые годы. И не предвидел, какая катастрофа ожидает его. Вдруг вспыхнула изба соседа, моментально загорелась и его.
— Вскочили это мы, — подавленным голосом говорит несчастный, — я схватил зипун, жена без ничего, а потом, я и не заметил, она бросилась назад, жаль стало видно добра, одежу хотела выхватить. Гляжу, с одежей-то она бежит, да попала меж горящими избами, а одежа-то загорается и выскокнуть трудно. Только и крикнула: «прощай, Иваныч, видно, смерть пришла». Помутилось у меня в глазах...
Подавленные рыдания не позволили продолжать ему, и он вышел на двор. Эта сцена произвела мучительное впечатление на всех. Мертвая тишина царила вокруг. Некоторые слушали привстав, с вытянутыми лицами, другие сидели, опустив головы. Слышались вздохи, иные крестились. И нужно было видеть то участие и деликатность, с которыми отнеслись к несчастному крестьяне. Несмотря на то, что многим хотелось слышать подробности катастрофы, ни у одного не поднялся язык расспросить. Нечего и говорить, что не пришлось искать поручителей, они сами назывались и предлагали поручительство на высшую сумму. Но потерпевший заявил, что ему нужно только 40 рублей, и П. А., и крестьяне советовали взять более, так как погорело решительно все: не только постройки, платье{195}, но и скот. Тот стоял на своем, говоря:
— Долг, что камень — задавит.
Предо мною прошли уже сотни крестьян. Желая выяснить, не состоят ли члены товарищества должниками в то же время и у купцов, обращаюсь к большинству с вопросом:
— Не забираешься на стороне{196}? Не должен купцу?
И всякий раз получаю твердый ответ:
— Нет, мы, кроме Павла Александровича (Плена), никому не обязаны. Забирались у купца, да рассчитались.
— Кому лён возите? — варьирую вопрос, так как это верный признак задолженности.
И точно такой же слышу ответ:
— Мы никому не обязаны, по вольной цене продаем{197}.
Параллельно с этим задавался вопрос о предстоящем урожае льна, и почти от всех крестьян я слышал самые решительные похвальбы: этакого урожая дай Бог всегда! Благодарение Богу, ленок добрый. Еще на девятке сеяли туда-сюда, а на осьмерке и семерке, неча Бога гневить, лён первый сорт.
Я привык верить крестьянам, видел правду в бесхитростности ответа и простоте рассказа.
Разумеется, я склонен был верить крестьянам и в данном случае, но некоторые сведения и разговоры с людьми, близко знающими экономическое положение населения и совершенно незаинтересованными в искажении истины, наводили на сомнение. Желая добиться правды, я усиленно закидывал крестьян вопросами и не получил ни одного признания долга купцам. Невольно возникла дилемма: или ни один член товарищества действительно не должен купцам, или ни один не говорит правды. При громадной задолженности населения уезда, первое казалось невероятным.
Увидев молодого кулака новейшей формации, случайно зашедшего в товарищество, Ивана Алексеевича Федотова, обращаюсь к нему с некоторыми вопросами. Федотов оказался умным, бойким, откровенным малым.
— Не верьте им ни в чем, врут они, — задорно заявил он. — Может быть, из трех членов один только не должен нам. Народ у нас распущен, везде хватает.
Крестьяне энергично запротестовали, заспорили, послышались резкие голоса и опровержения.
Федотов стоял на своем.
— Ведь он, мужик, не рассуждает, что долги платить надо, а смотрит только, как бы прихватить где еще. Чем и когда расплатиться, не думает, да и платить не любит. Даже поговорку придумал: «долги платить, что старого батька кормить». Одно слово: эти телята многих маток сосут.
Подобные речи возбудили и озлобили присутствующих. Резкость тона возражающих усилилась. Некоторые переходили на личную почву.
— Небось, кабы долгов не платили, тебя не разнесло бы так; чай вон в десять лет{198} какое богатство нажил. А откуда взялось оно? С кого, как не с мужиков, надрал? Должны мы тебе, давал ты нам? — приставали к нему некоторые. — Что же ты мелешь{199}?
— Не мелю, а правду говорю, — огрызался Федотов, отирая круглое, живое, красное лицо от обильно струившегося пота. — Вот кабы был кто из моей волости, сейчас указал бы должников моих, — продолжает Федотов, озирая присутствующих. — Трудом наживаю праведным, не пьянствую, Бога боюсь, вот Господь и награждает.
— А мы не трудимся, мы только пьянствуем? С тебя вон льет от жира! А запрячь бы тебя в соху, жир бы с тебя слез, а с нас уже все выжали.
— Правду надо говорить, ребята, любите выпить. Вот то-то и беда, кабы брали деньги, да в хозяйство пускали, а то вон понаберете, да по кабакам гуляете, а иной гармонику заведет и наигрывает целые дни.
— Это неправда, Иван Алексеевич, — резко заметил господин Плен, — у нас крестьяне берут не на пьянство. У человека лошадь украли, корова пала, землю он покупает, избу строит, на подати не хватает, хлеба нет, засеять нечем, — вот на что берут у нас, вот зачем идут к нам, и мы знаем, на что даем: пьянству не потакаем. С другой стороны, если бы крестьяне не платили долгов, так с чего бы купцы, да и ты сам, так быстро богатели? Ведь вы все живете и разживаетесь на народный труд{200}.
— Вот это справедливо, правильно, воистину! — раздались голоса.
— Это так, — более мягко заговорил Иван Алексеевич, — да ведь как долги платят, вам известно. Распущенный народ. Терпишь-терпишь и даешь исполнительный лист приставу{201}. А что мужики любят выпить, так это сущая правда. Иной взял у вас рублей 50, а домой не донес и половины.
Желая выяснить экономическое положение населения, обращаюсь к некоторым наиболее известным купцам и первым долгом к городскому голове{202} и почетному мировому судье{203}, крупнейшему местному капиталисту, А. А. Семендяеву.
Меня встречает пожилой высокий мужчина; обрюзглое, гладко выбритое лицо его с глубокими морщинами, толстые отвислые губы, при плоском низком лбе, и стоячие выцветшие глаза, словно куски олова, производят впечатление несимпатичное, холодное. Во всей огромной фигуре, в выражении лица застыло, окаменело что-то непреклонно-жесткое. Видимо, человек много жил, много видел и перенес. Рекомендуюсь.
— Я пришел потолковать с вами, Алексей Адрианович, как с человеком, близко знающим экономическое положение уезда, как к крупному коммерсанту и капиталисту.
— Что же-с? Нужно говорить правду, — пробасил с расстановкой, отчеканивая каждое слово, мой собеседник, — экономическое положение нашего уезда, можно сказать, критическое. — Он особенно старательно выговорил последнее слово. — Может быть, я и ошибаюсь, — поспешил добавить он таким тоном, что не было сомнения в его правоте, — но это мое мнение. Население влезло в неоплатные долги, урожаев льна нет, а все хозяйство мужика построено на льне.
— А как велика задолженность?
— Нельзя точно сказать. Вот у меня кредитуется 530 семейств, у Ильи Петровича Кудрявцева 350, у других тоже, да по уезду также есть крупные купцы.
— На какую сумму, например, кредитуете вы?
— Ну, этого я не могу сказать, извините. Только вот изволите сами посмотреть, — сказал он, выходя в другую комнату и через минуту возвращаясь с целой охапкой бумаг, которыми и усыпал стол.
— Это вот векселя{204}, на много тысяч.
— Однако, в каком у вас порядке, — невольно воскликнул я. Векселя каждого должника в отдельном конверте, а на нем напечатаны или написаны: фирма, имя, фамилия, волость, деревня должника и сумма долга.
— Нельзя иначе, так как мы много лет этим делом занимаемся, коммерцию ведем большую, заграницу лён отправляем, — самодовольно улыбнулся мой собеседник и при этом, рисуясь, посмотрел на себя в зеркало.
— Неужели все долги по векселям?
— Без векселя или расписки мужику копейки не даем, потому верить им нельзя, плутовать стал мужик.
— За какое время эти векселя?
— За разное. Есть за 5—6 и более лет, иным истекает 10 лет. Прежде этих векселей не знали, — как бы вспоминая, медленно говорит он, — и лучше жилось, а теперь, лет 15 уже, векселя пошли во всех долгах.
— Сколько процентов берут купцы?
— У нас 10%
— Неужели 10? Ведь это меньше чем в товариществе?
— Совершенно верно. Ну, мы обязываем должника вести лён нам.
— И назначаете свою цену?
— Нет, не берусь говорить о других, но я этого не делаю и не могу. Как я веду заграничную коммерцию, так мне нужно иметь много льну и хорошего качества. А если я должнику поставлю цену ниже рыночной, он мне льну не повезет, или повезет какой плоше, а мне это не годится, ну, и плачу цену вольную.
Мне показалось это весьма правдоподобным, но потом я убедился, что господин Семендяев говорил неправду.
— А если должник ваш должен и кому другому?
— Тогда тот кредитор, которому мужик не привез льну, подает ко изысканию векселя.
— Ваши долги, значит, все векселями обеспечены{205}?
— Какое обеспечены? Народ сильно задолжал, да избаловался: много пропащих денег{206}, одно разорение.
— Но позвольте, Алексей Адрианович, ваше состояние оценивают в полмиллиона и, говорят, от родителя вы ничего не получили. Как же можно говорить о разорении?
— Да, было время, — вздохнул собеседник, — да прошло. Это точно, коммерцию веду обширную. Только теперь не та. Иному надаешь сколько, а у него гроша нет. Все ведь жалко, глядя на нужду, да на слезы. Что ж? Ведь помирать приходится, если не дашь. Какое тут обеспечение? Все эти векселя за полцены отдал бы{207}.
Я с недоверием взглянуть на него и, желая убедиться, правду ли говорит, попросил написать это предложение на бумаге, намекая на возможность купить векселя. Но собеседник уклонился, говоря, что если возможность окажется, то он тогда напишет.
— Не можете ли показать ваши книги{208}?
— Нет, этого не могу, как же можно? Это коммерческая тайна.
— Скажите, какой же выход из этого экономического положения?
— Выход один — если Господь даст один-два хороших урожая льна. Да трудно надеяться. Мужик зарвался посевом льна, часто сеет, землю истощил.
— А какой урожай ожидается?
— Пока нельзя сказать что будет, но в данное время чрезвычайно плох: ранние посевы решительно пропали, поздние плохи.
После этого визита я отправился к другому крупному ростовщику, Илье Петровичу Кудрявцеву, директору городского общественного банка. Низкие, грязные комнаты, грязная простая мебель, грязный самовар, — на всем лежит отпечаток неряшливости. Странное впечатление производит фигура хозяина. Высокий, худой, мускулистый, с короткими волосами какого-то буро-коричневого цвета, падающими на низкий, плоский лоб, с плутоватым выражением, он очень смахивал на хищную птицу, зорко высматривающую добычу. Этот оказался еще менее откровенным. Он уверял, что купцы берут процент меньше сравнительно с товариществом, должникам ставят за лён цену рыночную, что ни обвесов, ни обсчитываний не бывает, что вообще они, купцы, благодетели народа. Когда я позволил себе несколько усомниться в этих добродетелях и указал на жалобы крестьян, хозяин энергично стал доказывать несправедливость подобной жалобы.
— Нас называют кулаками, грабителями, — горячо заговорил он, а скажите пожалуйста, что было бы с мужиком, если бы мы вдруг перестали давать деньги? Вчера он, этот мужик, жалуется вам, ругает купца на чем свет стоит, а сегодня лазит передо мною на коленях, со слезами умоляет дать ему пять или десять рублей. С него, видите ли, дерут недоимку, или семья пухнет с голодухи, детишки помирают, ну и представьте: я выгнал в шею и купцы все не дали ему? П. А. (Плен) уже раньше отказал, — на всех не хватит, — что станется с этим самым мужиком, спрашиваю вас? Ведь ему капут{209}: или он нищий, или его ждет голодная смерть. Ну, разумеется, кто же даст без интереса{210}. Только дело-то в том, что я мужика спасаю от разорения, голодной смерти, делаю истинно христианское дело, и меня же бранят. Где же тут правда? Иному давно бы ни копейки нельзя дать, а даешь, потому видишь безвыходность положения: пропадет бедняга, если не помочь, и весь прежний долг пропадет, ну и даешь.
Эта горячая реплика невольно заставляла задуматься. И в самом деле, в этих словах была доля правды. У крестьянина, как и у всякого человека, бывает неотложная нужда, когда он не рассуждает о последствиях, о тяжести долга, когда готов отдать все, что ни спросят; представители других сословий, и купец, и дворянин, имеют организованный кредит, частный и государственный, притом же весьма необременительный{211}; наконец они имеют собственность, под залог которой всегда достанут денег, не закабаляя себя. Не то крестьянин. Собственная земля бывает редко, заложить нечего, кредит совершенно отсутствует, если не считать слабую попытку ссудо-сберегательных товариществ. Положение безвыходное, и, что ни говори, купец является спасителем. Правда, это спасение слишком дорого обходится, оно разоряет «спасенного», нередко обращаясь в петлю, которая все туже и туже затягивается на шее, но тем не менее купец выручает мужика из безвыходного положения. Какая, однако, удивительная, воюющая ненормальность: благодетелем приходится называть разорителя!
— С этим нельзя отчасти не согласиться, — заметил я. — А скажите, Илья Петрович, много ли семейств кредитуете вы и на какую сумму?
— Много и на большую сумму.
— Не можете ли точно сказать?
— Не могу, — и сам не знаю.
— Алексей Адрианович сказал, что у вас 350 семей кредитуется.
— Это верно, будет может и больше.
— Не можете ли в таком случае показать ваши книги?
И здесь получил решительный отказ. А между тем, ввиду слышанного мною, книги купцов представляли огромный интерес.
— Но почему же? — настаиваю. — Ведь в книгах не может быть каких либо секретов или преступлений?
— Конечно нет, а просто стыдно, — плутовато усмехнулся Илья Петрович.
— Какой стыд? В чем стыд?
— Стыдно, что много роздано, зря роздано.
— Но ведь вы свои раздаете, кому какое дело? Здесь не может быть стыда.
— Стыдно не за себя, а за мужика. Много забрано, без меры забрано, — лаконически отбивается Илья Петрович.
— Ну, а как, хоть приблизительно не скажете ли, на какую сумму роздано?
— И приблизительно не могу сказать. Так уж пишите все 30 тысяч роздано, — и при этом лицо Ильи Петровича так коварно искривилось улыбкой, что не оставалось сомнения в совершенной неверности этой цифры.
— Не написать ли вдвое более?
— Не знаю, не знаю точно, — быстро ответил он.
Далее идти по этому пути оказывалось лишним. Очевидно, от стыдливых купцов истины не добьешься. Оставалось обратиться за помощью к местной интеллигенции. Здесь я встретил такое любезное предупредительное желание помочь и разъяснить некоторые вопросы, на какое я не мог рассчитывать даже на родине Пушкина. Все мои просьбы немедленно исполнялись, давались всевозможные справки и сведения. Видимо, эти вопросы интересовали серьезно и их самих, словом, я увидел перед собою истинную благородную интеллигенцию. Между прочим, затребованы были от волостных правлений{212} сведения о переделах земель, продаже наделов и движимости, о задолженности населения с 1883 г. по настоящее время и прочее. В назначенный срок подробные данные о задолженности были доставлены по определенной программе о каждом должнике и оказались удовлетворительными во всех отношениях. В них показано: 1) год и номер сделки в книге обязательств; 2) деревня, имя, отчество и фамилия заемщика, 3) звание{213}, имя, отчество и фамилия кредитора, 4) сумма долга, 5) срок обязательства.
Само собою разумеется, среди заемщиков оказалась масса членов товарищества. Кроме того, по всем сведениям, урожай льна предвиделся совсем плохой[9]. Таким образом, несомненно, по обоим этим вопросам крестьяне говорили неправду. Как ни обидно сознавать это, но не торопитесь бросить камнем в народ{214}. Крестьянин должен купцу, и лён у него плох; утверждая противное, он несомненно лжет. Но почему лжет? Ведь не любовь ко лжи причина тому. На другие вопросы дает же он правдивые ответы. Причина одна — крайняя нужда, голод и необходимость, вследствие того, получить ссуду во что бы то ни стало. Эта необходимость и заставляет лгать. Скажи крестьянин, что он должен, да еще значительную сумму тому-то и тому-то, что лён плох, а потому и расплатиться будет нечем, — никакие мольбы не помогут в получении ссуды, и придется идти ни с чем к голодной семье.
Получив сведения о задолженности, я уже стал уличать отпирающихся от долгов членов Гребеневского товарищества.
— Так ты, Петр Михайлов, нигде не забираешься? — переспрашиваю иного, отыскивая его имя в списке.
— Как есть нигде, вот кроме Павла Александровича.
— Ну, а Подмошинскому ты не должен?
— Нет, — нетвердым голосом отвечает озадаченный Петр Михайлов.
— Вексель на 100 рублей не выдавал ты ему?
— Это когда же? — оторопело смотрит он.
— А в прошлом году под Успенье?{215}
— Точно что было, — сдается он наконец, смущенный, почесываясь, — старый долг оставался, — поправляется он.
Вот когда приведешь к признанию, растворяется дверь к сердцу и развязывается язык. И все, что наболело, накипело в душе, вся неправда и обида людская со щемящею болью выливается перед вами: являются картины обмана, насилия и грабежа во всей наготе, поразительно циничные.
— А скажи, пожалуйста, — спрашиваю иного, — сколько ты должен купцу?
— Это Илюшке-то? Там, брат, не разберет и тот Илья, что на колеснице небесной ездит.{216}
— Как же это так?
— А как он, этот Илюшка, большой плут и разоритель наш, так где там разобрать? тот Илья, что на колеснице небесной ездит.
И начинается точное высчитывание, сколько берковцов{217} льна он ему свез, сколько забрал денег у него, и что давно бы пора уплатить долг, а долг что-то мало убавляется.
Как же создалось такое положение? Чрезвычайно просто. У крестьян бывают деньги только осенью, когда они продают продукты. Потребность же в деньгах постоянная, особенно весною и летом, когда большинству приходится покупать даже хлеб. Понадобятся рукавицы, соль, деготь, мука, льняное семя или лошадь, корова, — мужик идет к купцу (ибо в товариществе он уже довольно забрал или не состоит еще членом), и тот охотно ссужает натурою из лавки или выдает деньги, причем сейчас же берет вексель на сумму, значительно большую; дает например рублей на 10—15, а берет вексель на 75—100—200 рублей, т.е. на ту сумму, на которую считает возможным открыть кредит, и при потребности выдает в счет этой суммы товар. При этом ставятся некоторые условия, обратившиеся в обычные: купец кладет на капитал 10%, а крестьянин обязывается везти «хозяину» (кредитор зовется хозяином) весь добытый лён и притом не по рыночной цене, а несколько низшей. Обязанность возить лён имеет уже некоторое прошлое. Она, вероятно, установилась одновременно с обеспечивающими ее векселями, т. е. лет 15—20. По крайней мере, она существовала в 1871 г., как это видно из статьи местного учителя Кудрявцева («Дело» 1871 г.).
Все остальное в этой ростовщической паутине — явление новейшее. Приходит осень; «хозяин» зорко следит, чтобы должник не свез лён кому другому, и вот крестьянин привозит его. Наступает решительный момент, в который купец проявляет всю свою изобретательность, чтобы обвесить, обсчитать, обмануть мужика. При этом коммерческий человек ни перед чем не остановится. Нет тех средств, которыми брезговали бы эти российские буржуа. Чего-чего только они не придумали! И весы неверные, и гири фальшивые, и другие мошеннические приспособления: например, вместо крупных гирь наставляют много мелких, чтобы сбить мужика; взвешивают не разом, а частями, — словом, не перечесть всех мошенничеств. Взвешивание льна частями практикуется вследствие обычая, что «походы» идут не в счет, значит чем больше взвешиваний, тем больше и походов{218}. Кроме того, купец создал обычай не считать крутцы, т. е. скрученного льна, которым связываются пучки его, что составит на берковец 20 фунтов{219}, так что берковец считается, вопреки всемирному закону, не в 10 пудов, а в 10,5{220}. И это только здесь. В соседнем Островском уезде этих фокусов нет; там иностранные конторы, и берковец считается в 10 пудов. Вместе с тем, что особенно важно, получив лён в уплату долга, купец не выдает должнику векселя, а оставляет у себя, говоря: «все равно, зимою опять будешь брать деньги, так зачем тратиться на вексель»{221} — и в простоте души мужик соглашается. Нередко старый вексель забывается, или будто теряется, а вместо него пишется новый. Вексель большею частью пишется бессрочно, «до востребования»; это единственно для того, чтобы в каждую данную минуту можно было предъявить его против ослушника, чем и держутся должники в страхе и повиновении. Много раз приходилось слышать все это, как непосредственно от крестьян, так и от лиц близко знакомых с экономическими условиями.
Сколько раз с удивлением и негодованием спрашивал:
— Возможно ли это? Да правда ли?
И каждый раз получал ответ:
— Да как же быть? Нам без хозяина никак не обойтись. Куда денешься? Каждая мелочь по хозяйству нужна, без денег не дадут, а пойди к Илюшке или Павлушке[10], ни в чем отказу нет, все отпустит и припишет в книгу,{222} а ты подавай вексель и ленок ему вези.
— Сколько же ты должен теперь?
— А Бог знает. Брали с братом 300 рублей, года три возили весь дочиста лён, ну и он дает понемножку еще.
— Вексель он тебе отдал, или расписку дал в получении льна?
— Нет, ни векселя, ни расписки не дал. Все равно, говорит, будешь брать вперед, так зачем расходоваться на новый вексель.
— Так ведь он с тебя по закону может взыскать весь долг. Ты знаешь, вексель не допускает спору, и ты не можешь доказывать, что в уплату долга возил лён.
— Знамо дело. Где нам это знать?
— Как же это вы так?
— Что ж поделаешь? Он тебе по шее такую даст расписку.
— Цены как ставит? Так же, как по вольной продаже?
— Где там? Берковец считает рублей на 10 меньше, а то боле скинет.
— А не обвешивает хозяин?
— Бог знает. Надо быть, есть грех: как мы на безмене дома привешиваем, так все будто на берковец 20—30 фунтов, а то и пуда не хватает.{223}
— А весы ты не проверял? .
— Проверишь, как бы не так! Там вся семья обступит, отец и братья и приказчики, один другого лютее, тут близко и не подходи. Да весы привесят в амбаре; темно, ничего и не видишь.
— Теперь крутцы еще 20 фунтов на берковец не считают. Да слушай, этот самый хозяин гирь на весы много не кладет, мелких у него будто нету. Вот к примеру тянет пудов 7{224}, а может и еще бы потянуло фунтов 10{225}, а он и говорит: ну это «на поход», водкой угощу — и угощает, а там опять вешает и опять то же: время они не жалеют, оно им дает деньгу.
— А вот Павлушка (Кудрявцев-Волк) и лют только, так тот прямо за весы возьмет и держит.
— С тем хоть разговаривать можно: что ты, Павел Иванович? Как это можно, побойся Бога. Ну, он и скажет: не заметил.
Впрочем, в большинстве случаев никаких разговоров не допускается; кулак прямо взвешивает лён, не говорит даже цены, а объявляет сколько какого сорту, каков долг, сколько дополучит, чаще же долг остается невыплаченным. Мужик не только не может усчитать и проверить правильность расчета, но просто не смеет пикнуть под угрозой исполнительным листом, так что купец, сколько пожелает, столько и ставит{226}.
В последние годы ростовщики в приемах обирания народа оказали заметные успехи. Так, некоторые не удовлетворяются векселями («хлопотливо», говорят) и уже лет 5 как упростили механику. Является купец с должником к мировому,{227} и крестьянин заявляет, что должен купцу такую-то сумму. Сейчас же постановляется решение, заготовляется исполнительный лист и через 10 минут выдается купцу уже не вексель, а прямо исполнительный лист. Купцу это куда как выгодно: расходов у нотариуса нет, а главное, с векселем много хлопот: предъявляй его ко взысканию по месту жительства, ответчик может не явиться, разбирательство откладывается, процедура длинная для столь желанного листа. А здесь коротко и ясно: сейчас же получается исполнительный лист, который ежеминутно может сразить жертву, и как только крестьянин в чем-либо провинился, нарушил капиталистическую дисциплину, расправа коротка — берет кулак всемогущий лист, дает судебному приставу и разоряет виновного. К чести мировых судей, подобные фортели проделываются только одним из них. Другие, я уверен, сумели бы не потакать и противостоять злу, назначив, например, срок заседания для разбора,{228} не принимая дел на крестьян других участков{229} и т. п., но в данном случае рука руку моет: «кривосудный» судья, по выражение крестьян, делает услуги купцам и в свою очередь пользуется кредитом в городском общественном банке{230} на 12400 рублей, т. е. более чем на 5000 рублей сверх законного размера,{231} как это видно из протокола ревизионной комиссии за 1883 год{232}.
Но и на этом не останавливается изобретательность ростовщиков. За последние годы пущены и быстро стали распространяться акты продажи на движимость или и на недвижимость как оригинальный вид залога. Берет крестьянин ссуду у купца, дает ему расписку о продаже своего имущества, и в тот же день совершается арендный договор на эту движимость, якобы крестьянин берет ее в аренду у купца. Этим актом крестьянин с головой отдается кулаку, поддаваясь на безнравственные речи ростовщика, что это делается в интересе его, крестьянина, ибо в таком случае никто уже не может описать и отнять его имущества.
Это зло, как самый опасный яд, быстро действует, растет и распространяется, особенно среди тех, которые задолжали многим, из желания уклониться от платежа, страшно развращая массу, и уже не редкость встретить совершенно фиктивные акты. Может показаться, что купец мало выгадывает и будто действует бескорыстно, на пользу ближнего. Как бы не так! Нет, он не забудет себя и, опутывая жертву, уговаривает в ее же интересе (!!) писать продажу в 5—6 раз выше ссуды; даст например рублей 50, а продажа пишется за 250—300 рублей. Вот где разгадка бескорыстия. Может быть, кто усомнится в справедливости этих фактов, ввиду закона, запрещающего продажу необходимого имущества крестьян, но ведь добровольная продажа не запрещена, — этим ростовщики и пользуются.
Самая сделка обыкновенно делается в таком виде. «1885 г. июля 20, я, нижеподписавшийся крестьянин Полянской волости деревни Меньково, Захар Леонов, даю сию расписку опочецкому купцу, Илье Петровичу Кудрявцеву, в том, что я продал ему всю свою движимость... (перечисляется) за двести пятьдесят рублей, деньги получил сполна. В чем и подписуюсь, крестьянин Захар Леонов, а за него, неграмотного, по личной просьбе его, расписался такой-то. Правильность выдачи сей расписки и подпись руки за неграмотного крестьянина таким-то свидетельствую. Волостной старшина Покровский». Вслед за этим пишется и арендный договор на все проданное имущество. В более мелких операциях сделка упрощается и принимает такую форму.
«1886 г. августа 1 дня я, нижеподписавшийся крестьянин Копылковской волости деревни Сергеево, Дмитрий Ларионов, даю сию расписку крестьянину одной со мною волости деревни Белохребтово, Максиму Дмитриеву, в том, что я продал ему одну корову и три овцы ценою за пятнадцать рублей, деньги получил сполна, а корову обязуюсь содержать на своем дворе и кормить своим кормом до 1 декабря сего года. В чем и подписуюсь» и т. д. Подобные сделки, не фиктивные, очевидно, являются займом под залог движимости или недвижимости как обеспечения.
Фиктивные же сделки, с целью уклониться от платежа долгов, носят все признаки крайне грустного явления, в коммерческом мире именуемого злостным банкротством. Насколько зло пустило корни, видно из того, что за последние два года, например, по Копылковской волости подобные сделки совершаются по 50 ежегодно! Это уже не цветы, это ягодки буржуазно-капиталистического яда, свободно и безнаказанно проникающего в деревни через чумазых Илюшек, Павлушек, отравляющего душу народную. Какое однако это зло, какое гнусное преступление! Какие грозные результаты готовятся обществу, государству!... Страшен этот бешеный яд, и никакие Пастеровские институты{233} не помогут, если зло не пресечется.
Гребеневскому товариществу в последние два года не раз уже приходилось столкнуться и бороться с этим злом. Приведу примеры. 18 августа 1885 года, при описи имущества крестьянина Полянской волости деревни Меньково Захара Леонова, за неплатеж долгов и процентов товариществу, должник заявил, что его имущество принадлежит «Илюшке». Как перешло оно, крестьянин отказался выяснить{234}. Было несомненно, что это — злостное банкротство, и Гребеневское товарищество решило бороться с этим явлением и душить его при самом зарождении. П. А. Плен обратился к мировому, но кулак, очевидно, струсил и поручился в уплате долга{235}. Дело приостановлено. В подобном же случае, тот же кулак письменно, до суда, поручился товариществу за крестьянина деревни Колымихи, Василия Лукина.
В 1886 г. товарищество описало имущество крестьянина деревни Юринково, Якова Федорова, за неплатеж долга. Купец Егор Кудрявцев предъявил иск о принадлежности ему имущества Федорова, будто купленного им ранее. Однако, не смотря на правильность сделки и даже на наличность подкупленных лжесвидетелей, фиктивность продажи была доказана несомненно, ибо благоразумные крестьяне с ужасом смотрят на это «безбожное» явление и, при своих симпатиях к усилиям товарищества, охотно являются достоверными свидетелями, а главное — поручители за должников из сил выбиваются доказать фиктивность продажи, имея в перспективе, в противном случае, платить долг из своего кармана{236}.
Конечно, при таких исключительных условиях, товарищество может бороться со злом; другим это не так легко.
Но будем справедливы к крупным хищникам-ростовщикам, в простоте души воображающим, что они «ведут коммерцию», и посмотрим на ростовщиков деревенских — крестьян. В каждой волости обыкновенно есть мелкие пауки, крепко плетущие свою паутину, из которой, раз попадет жертва, уж не выкрутится; таковы например в Сине-Никольской волости крестьяне деревни Ласы, Иван и Ларион Григорьевы; в Велейской волости крестьянин деревни Сафоново, Влас Федоров, деревни Гришечкино, Захар Григорьев и т. д. В сети этих недорослей чумазых{237} попадают самые несчастные крестьяне, или с большой семьей на одном наделе, или вдова с подростками, или безлошадные. Они не имеют никакого кредита, ни средств; в товарищество их не примут, купец не верит, — хоть помирай с голоду. Вот тут-то спасителем и благодетелем является сосед кулак: он принимает под свое крылышко, от него не убежишь и лишнего куска хлеба не съешь; он зорко наблюдает за своей жертвой. Даст рублей 10—15, чаще товаром, хлебом, и вместо процентов («проценты — грешное дело», говорят эти праведники) обязывает должника засеять на лучшей части его надела четверик льна семенами кредитора, причем весь труд по посеву и уборке падает на должника; иногда только треплет и мнет сам заимодавец{238}. Здесь даже стыдно говорить о процентах: четверик льна может дать берковец{239}, т. е. рублей 40—50, — это рост{240} на 10—15 рублей!.. Подобные сделки разнообразны. Бывает и так, что за все сказанное кулак дает безвозвратно рублей 5, а иногда, при более крупных ссудах, берет кроме того и проценты. Вообще, кредит на слово почти не существует; даже мелкие ссуды в 1—5 рублей не получаются иначе, как под залог скота и прочей движимости. Эти операции у некоторых кулаков вполне завершили свое развитие и обратились в настоящие кассы ссуд под залог движимости. Крестьяне при нужде несут шубы, овчины, льняное семя; ростовщик складывает в специальные амбары и выдает ничтожные ссуды при баснословных процентах.
Чтобы не конкурировать и не мешать друг другу, крупные ростовщики поделили между собою уезд, и каждый знает свою — одну-две или более волостей. Это удобно для них и с другой стороны: будь должники рассыпаны по всему уезду, следить за ними было бы невозможно, или, по крайней мере, трудно, тогда как, опутав сравнительно небольшую часть уезда, наблюдать вполне возможно, и от «ста глаз» хозяйских, по выражению крестьян, должнику трудно провезти лён кому другому незамеченным. Это настоящие коммерческие «приходы»{241}, каковое название приходится слышать — крестьяне так и говорят иногда, что такой-то такого-то приходу. Приходилось слышать такие разговоры.
— Вы чьего будете приходу?
— У Павлушки забираемся.
Вся эта хитрая механика, вся эта грабительская циничная система ведет к тому, чтобы, постоянно увеличивая долги, сделать их неоплатными, и тогда уже из этих сетей жертва не выкрутится, что хочешь над ней делай: должник обращается не только в крепостного, но прямо в кабального холопа, раба{242}. Подумаешь, как далеко зашел человек в своих алчных инстинктах, какие удивительно искусные сети плетет он, до какой утонченности довел способы закрепощения людей. Прототип хищника, паук со своей художественной паутиной и своими приемами пожирания, теперь просто смешон. Запуталась жертва в паутину, он набрасывается на нее, душит и упивается ею. Двуногий хищник далеко ушел вперед; он сдерживает свои инстинкты и, вместо того чтобы, опутав жертву, задушить ее, он накидывает ей петлю на шею и медленно затягивает, но не беспокойтесь, — не задушит. Живи, ходи с петлей на шее и не забывай, что каждую минуту, «на законном основании», петля может быть затянута; покорись вполне хозяину, стань беспрекословным рабом; все, что приобретешь тяжелым трудом, отдай ему, сам питайся пушным хлебом: нет нужды, что дети перемрут, — родятся другие, — и хозяин будете щадить тебя, позволит выбиваться для него из последних сил. Но, как ни бейся жертва, ей не выпутаться. «100 глаз» ростовщика зорко следят за должником, чтобы он украдкой не провез лён кому другому.
Если же выведенный из терпения преступит заповедь купца и свезет лён не ему, горе тогда несчастному, — свирепый зверь-человек накидывается на жертву; векселя, исполнительные листы идут в ход, все средства употребляются, чтобы убить виновного и, главным образом, из-за желания поддержать ростовщическую дисциплину, чтобы другим не повадно было. Тут кулак не останавливается ни перед чем и всегда почти предъявляет старые векселя, давно оплаченные. Пусть вопиет, протестует мужик, пусть клянется, что векселя давно оплачены — ему не выбиться из смертельных объятий хищника. Закон за него: по векселю взыскание бесспорно, а по исполнительному листу «все власти» исполняют повеленное в нем. Тщетно воют бабы, тщетно защищают они буланушек{243}, тщетно плачут разоряемые: «им правды не найти»; и домохозяин{244}, этот столб и опора государства, исправный плательщик в казну, нередко с большой семьей, разоряется вконец, пускается по миру. То же бывает, когда иной неосторожно влезет в долг к двум ростовщикам; один из них разорит его.
— Что это? Это невозможно, невероятно! — возмутится иной росиянин: это тяжелый кошмар, а не действительность!
Да, это экономический кошмар. О таких позорных деяниях нельзя говорить бездоказательно. Вот некоторые из имеющихся у меня документов. Крестьянин деревни Грязново Николай Сергеев, в апелляционной жалобе на решение мирового судьи 28 марта 1886 года, сделал следующее объяснение.
«В 1884 году, для избавления своего имущества от распродажи, я вынужден был согласиться на требование кредитора, купца Дмитрия Подмошинского, совершить на его имя закладную крепость{245} на принадлежащую мне пустошь Грязново. При расчете у нотариуса Игнатовича, на мне оказалось всех долгов, как Подмошинскому, так купцу Семендяеву и городскому банку по их расчетам, 750 рублей, но Подмошинский уговорил меня совершить закладную на 1450 рублей, обещая при нотариусе и других свидетелях рассчитаться в остальной сумме и уничтожить все прежние документы по утверждении закладной. Когда утвердилась закладная{246} — я не знаю, но я знаю только то, что мною недополучено от Подмошинского остальных по закладной до 300 рублей, ибо он, заполучив закладную, начал уговаривать и потом требовать совершения на его имя купчей{247}; но я, наученный горьким опытом, на его уговоры не поддался, тогда он прекратил доплату по закладной, а когда я, желая развязаться с долгами, задумал продать часть своей пустоши, тогда он, Подмошинский, желая принудить меня продать пустошь ему и притом дешевле, представил судебному приставу все находящиеся у него оплаченные исполнительные листы и описал мое имущество{248}».
Обратимся к решению мирового судьи.
«На судебном разбирательстве 28 марта 1886 года истец поддерживал иск; доверенный ответчика, сын его А. Д. Подмошинский, не признавая иска, объяснил, что долг по исполнительному листу, по коему производится взыскание, был засчитан в сумму закладной, равно были засчитаны и долги по другим исполнительным листам, и все они, эти листы, тогда же были возвращены на руки истцу, после же обратно получен исполнительный лист, по коему производится взыскание, так как истцу нельзя было прожить, и он снова, нуждаясь в кредите, передал его обратно его доверителю, получив деньги.
По разборе дела, я, мировой судья 2 участка, нашел иск Николая Сергеева голословным и недоказанным, а потому и не подлежащим удовлетворенно, ибо, во-первых, в деле нет никаких данных, чтобы закладная, выданная истцом ответчику, уничтожала все его другие обязательства перед последним; во-вторых, если бы это и было, то все таки одно из них — по исполнительному листу, по коему ныне описано имущество истца, выданному мною, мировым судьею 2 участка, 6 ноября 1884 года, закладная же совершена 18 сентября 1884 года, — долг и не мог быть засчитан в сумму закладной; что же касается другого исполнительного листа, выданного мировым съездом в 1882 году за №1125, то, по объяснению ответчика, таковой и был возвращен истцу, но снова отдан им обратно ответчику при получении от него истцом вновь денег, а это дело, как всем известно, практикующееся, что вместо заемного обязательства должник выдает кредитору исполнительный лист — и раз, что он находится на руках у кредитора, то приходится верить и долгу, по нему числящемуся; иначе, каким образом могло случиться, что исполнительный лист вновь попал в руки купца Подмошинского».
На это истец весьма убедительно высказал следующее.
«Ответчик сознал{249}, что при совершении закладной все долги были засчитаны в закладную, и что я оставался должным только по закладной. Долга было меньше, как мною выше изложено и как я мог бы доказать свидетелями, но я спорить против закладной права не имею и поэтому опровергнуть лживость объяснений ответчика не могу.{250} Во всяком случае, сознанием{251} Подмошинскаго доказано, что те долги, которые он нынче взыскиваете с моего имущества, оплачены зачетом их в закладную крепость 18 сентября 1884 года и, следовательно, иск мой является вполне доказанным. Указание Подмошинского, что листы мне были возвращены и что я вновь ему их отдал в обеспечение нового займа — есть указание ложное. Листы мне не были выданы, это можно доказать справкою судебного пристава.{252} Что касается того, что лист за №1560 выдан мировым судьею Подмошинскому после закладной, нисколько не изменяет существа дела, ибо долг сделан раньше и решение судьи состоялось раньше залога, да и сам ответчик сознает, что был зачет всего долга; следовательно мировому судье не было основания основывать свое решение на таком обстоятельстве, на которое не ссылался сам ответчик.{253} «Мнение господина судьи о том, что исполнительные листы иногда на практике имеют хождение как замена денежного знака и, как таковые, переходят из рук в руки, как ни на чем не основанное и явно противоречащее закону, опровергать подробно считаю излишним, ибо оплаченные листы должны быть возвращены судье, а порядок займа денег определен законом и не может быть изменяем по произволу Подмошинских».
В заключение приложено удостоверение того же мирового судьи в том, что долг по исполнительному листу 6 ноября 1884 года присужден им с Сергеева Подмошинскому 7 февраля 1884 года.
Документ этот в высшей степени важен и характерен. Прежде всего обратим внимание, что мировой судья в официальной бумаге констатирует, как явление всем известное, выдачу исполнительных листов вместо векселей. Затем, самое решение — какое тенденциозное, ошибочное! Ответчик признает, что при совершении закладной все долги были посчитаны, а «мировой» говорит: что этого не может быть, ибо закладная совершена ранее исполнительного листа, а «потому и посему», на основании того, исполнительный лист в руках ответчика, мировой признал иск недоказанным и присудил явное вторичное взыскание по исполнительному листу. Из удостоверения того же судьи оказывается, что долг по исполнительному листу 6 ноября присужден 7 февраля 1884 года, и потому он несомненно должен был войти в расчет перед закладной. Мировой съезд признал иск Подмошинского вторичным.{254} И такое решение вышло из-под руки Д. Н. Бизюкина, симпатичного представителя интеллигенции. Значит, силен хищник и тяжело бороться с ним мужику.
Возьмем еще пример. В 1884 г. обанкротился купец Шелков, бывший товарищ{255} директора городского банка. Он «позаимствовался» в банке на 32 тысячи рублей. Тогдашний директор банка, известный нам А. А. Семендяев, в качестве попечителя над делами Шелкова, возымел благую мысль возместить банку убыток привлечением к платежу всех тех лиц, имена которых Шелкову угодно было проставить в книгах, сфабрикованных для отвода глаз городскому обществу. Тот же известный «кривосудный» судья удовлетворил все иски со многих крестьян. Тут были и вторичные взыскания по оплаченным векселям, и вторичные взыскания оплаченных долгов без векселей, и прочее. Съезд из почетных мировых судей, Яновича и Шелгунова, под председательством Д. Н. Бизюкина, вплоть до обеда все иски удовлетворил, не смотря на явное беззаконие их. Председатель съезда в особом мнении{256} весьма энергично высказал, что иск Семендяева безусловно неоснователен, что предъявленные книги ничего не имеют общего с торговыми книгами, а представляют ничего не значащие и никакого значения не имеющие домашние заметки. После обеда продолжение тех же исков получило отрицательное решение. Дело перешло в сенат{257}.
В последнее время вторичные взыскания по векселям усугубились. Так, летом 1886 г., А. Семендяев представил несколько десятков векселей, очевидно уже оплаченных. Это вывело из терпения мирового судью П. П. Травина, и он, убедившись свидетельскими показаниями, что они в действительности оплачены, постановил взыскать с крестьян по векселям, но вместе с тем признал, что крестьяне возили Семендяеву лён, за который тот не заплатил, а потому присудил взыскать с Семендяева за лён. Поверенный{258} Семендяева, местный Балалайкин, конечно перенесет дело в сенат. Может быть, такое решение не удовлетворит строгого блюстителя буквы закона, но ведь нужно же как-нибудь бороться со злом. В самое последнее время крестьян, кажется, научили в подобных случаях предъявлять встречный иск.
Если к предыдущему прибавим, что ростовщики, имеющие земли, обрабатывают их трудом своих должников безвозмездно, что существует, говорят, обычай у купцов при дележе делить и души крестьян, разбивать свой приход с тем, что с душами, отошедшими к одному, никто не может иметь дел, так как они принадлежать другому, то нельзя не признать значительной аналогии между крепостничеством и современным положением народа, и если в чем есть разница, то никак не к лучшему. Уже одно то незаменимо, что помещик нередко был образованный, гуманный человек, — волки же чужды всяких человеческих качеств.
Для полноты картины приведу еще одну черту, характеризующую это крепостничество. Как известно, крепостной крестьянин не имел права купли-продажи и потому, покупая земли, совершал купчие на имя помещика{259}. Освобожденный крестьянин имеет полное право покупать и продавать, но не имеет для покупки средств, и в большей части России до сих пор нет для него организованного кредита. А между тем потребность приобретать земли — огромная. К тому же земля ведь не корова; ее нужно покупать не тогда, когда скопятся деньги, а когда она продается. Вот продается необходимая земля. Сколотил крестьянин деньжонок, да мало; барин хоть и рассрочивает{260}, да требует сейчас значительную часть. Мнется-мнется мужичок и идет к купцу. Начинается приблизительно такой диалог:
— Дай, ради Бога, деньжонок; землица продается, страсть как нужно, просто позарез.
— Возьми, только купчую пиши на мое имя, — говорит купец, — как сплатишь ленком, так купчую перепишем.
— Что делать? Быть тому так, некуда податься.
Мужик не рассуждает, он только думает: «необходимо купить во что бы то ни стало; как бы не перебил{261} кто!» И купчая пишется на имя купца. Это обычай не новый. Мне известен случай, бывший лет 20 назад. Один купец купил крестьянам Воронецкой волости на свое имя землю за 8000 рублей; 12 лет возили крестьяне лён, до 40 берковцев{262} ежегодно. Наконец терпение лопнуло, они потребовали расчет и купчую. Купец отдал купчую, но оставил за собою 40 десятин{263} и заставил уплатить еще 2000 рублей. Сведем итог: 40 берковцев, в 12 лет (50 рублей за берковец) составят 24000; 40 десятин в Воронецкой волости стоют не менее 6000 рублей, да еще 2000 доплаты, итого 32000 рублей. Итак, на 8000 рублей за 12 лет ростовщик получил 24000 рублей процентов![11]
Довольно давно крестьяне Жадринской волости деревни Голованово купили пустошь Игнатово у князя Дондукова-Корсакова. Денег пришлось прихватить у купца Шелкова. Несколько лет в уплату возили лён и уплатили, как говорят, тройную сумму долга. В 1884 г. Шелков обанкротился, и крестьяне совершенно потеряли пустошь. Но земля им крайне нужна, и они еще в 1884 году просили товарищество дать денег на покупку ее вторично с аукциона; торги назначены в сентябре 1886 г.
10 домохозяев Жадринской волости деревни Гривы купили 50 десятин{264} отрезов{265} при деревне{266} Гривы за 1000 рублей и купчую сделали на имя Николая Ивановича Кудрявцева-Подчерняя. Он в январе 1884 г. призвал крестьян и объяснил, что готов дать купчую, если уплатят остальную часть долга, причем советовал поторопиться, так как-де он может умереть и земля их пропадет. 5 должников уплатили свою часть ранее, а 5 обратились за ссудой в товарищество. К сожалению, подобные благородные поступки со стороны купцов — исключение. Добавлю кстати, что вообще фамилия Кудрявцевых-Подчерняев безупречно благородная и со стороны их, говорят, почти не бывает даже взысканий с крестьян. А между тем они нажили весьма солидные средства, значит, хорошая нажива не требует непременно мошенничества и разорения крестьян.
В 1881 году Павел Иванович Кудрявцев-Волк обратился к некоторым крестьянам, с которыми у него уже были связи, с энергическим советом купить продающееся имение Маковецких, Шаулы Еженской волости, 933 десятин{267}, обещая им пособить{268}. Имение действительно прекрасное и продавалось выгодно. Нечего и говорить, крестьяне соблазнились таким счастливым случаем. Об этом интересном факте в старых книгах товарищества{269} сохранились положительные сведения{270}. Крестьяне: деревни Лиственки Егор Пантелеев, деревни Игрище Матвей и Конон Степановы, деревни Анченки Тит Герасимов и деревни Машин-Остров Павел Филиппов порешили продать свое имущество и купить Шаулы. А между тем крестьяне были зажиточные: Павел Филиппов например имел 10 десятин{271} пустоши, т. е. собственной земли, 3 лошади, 15 коров, 5 наделов{272}, 2 избы, 3 хлева, 2 амбара, 1 гумно. Егор Пантелеев также имел 10 десятин пустоши, 2 лошади, 12 коров, 3 овцы, 2 избы, 2 хлева, 2 амбара; также и другие.
Все это распродано и деньги отданы Волку на покупку, с тем что он приплатит, сколько не хватит, и купчую совершит на свое имя. Волк купил Шаулы за 12500 рублей, из них 6700 рублей переведено в виленский банк{273}, задаток 600 рублей, 1100 рублей к 15 марту, остальные деньги — при совершении купчей. Купчая конечно совершена на имя Волка, который и обратил разоренных переселившихся крестьян в своих батраков. Уже 13 октября 1883 г. явился в товарищество Егор Пантелеев и просил ссуду в 500 рублей на покупку отреза в Шаулах у Волка в 100 десятин{274} за 1500 рублей: 500 рублей уплатить теперь, остальные в рассрочку. Пантелеев дал в задаток 160 рублей.
«По долгой беседе, — читаю скорбный лист в книге товарищества, — Пантелеев пришел к тому, что самое лучшее принять совет: обеими руками вырваться от Волка и садиться вновь на надел в деревню Лиственку. Сказано, что дан будет кредит на хозяйство. Это, видимо, облегчило{275} его; боялся только, чтобы Волк не арестовал скота. Ноября 6-го 1884 г. был опять в товариществе; все еще живет у Волка и хочет остаться до конца срока еще года три батраком, как и прочие. «Хоть бы души наши выпустил», — говорит он».
Какая мучительная история! Как не позавидовать крепостному состоянию: в «положении» об освобожденных крестьянах есть 32 статья, позволяющая искать с помещиков земли{276}, купленные на крестьянские деньги, хотя купчая совершена на имя помещика; таким образом, закон дает право оспаривать купчую. Не то в крепостничестве ростовщическом: помянутая статья не существует, и все зависит от воли купца; честный он человек, как Кудрявцев-Подчерняй, он не захочет ограбить мужика, но Подчерняй — исключение, а Волки — общее явление, и этим волкам отдан беззащитный народ!
Прежде чем перейти к вопросу о задолженности населения, считаю нелишним обратить внимание на материалы, которыми я пользовался, и на те препятствия, иногда непреодолимые, которые встречались при изучении вопроса. Материалы получались от официальных лиц и учреждений, ссудо-сберегательных товариществ и частных лиц.
Главный материал, волостные «книги сделок и договоров», представляет данные высокой ценности, в значительной степени проконтролированные и совершенно полные, но он имеется не по всем волостям: в одной не оказалось вовсе книг, а по трем материал не может быть принят во внимание, так как из них большинство лиц мужского пола уходит на заработки коробейниками в разные губернии, в которых и кредитуется; таким образом пришлось ограничиться 11 волостями из 15; извлечены сделки за 1883—1886 гг.
Чрезвычайную важность представляют нотариальные данные, которых до сих пор не касалась рука исследователя. К сожалению, пришлось ограничиться из 2 лет половиной материала. Данные ссудо-сберегательных товариществ затруднений не представляли, так как они печатаются во всеобщее сведение. Другое дело частные и официальные лица. Купцы совершенно прониклись «коммерческой тайной», и конечно они имеют слишком уважительные причины хранить эту «тайну». От мировых судей, судебных приставов, съезда мировых судей, землевладельцев сверх ожидания не многое получилось. В Опочецком уезде 5 ссудо-сберегательных товариществ, из них Гребеневское достигло грандиозных размеров: по оборотам своим оно самое значительное из всех товариществ в России. Остальные 4 имеют скромный характер и сумма ссуд их не превышает 80 тысяч рублей. Эти кредитные учреждения отличаются теми же достоинствами и недостатками, как и все вообще товарищества, и потому распространяться о них не буду.
Гребеневское же товарищество существует 15 лет, распространилось в настоящее время на 178 обществ{277} во всех 15 волостях уезда и имеет 8 тысяч членов из 5,5 тысяч семей, т. е. более трети домохозяйств уезда. (В Красногорской и Велейской волостях членов более 1000, в Копыловской 162, Еженской 113). Вообще северная половина уезда имеет значительно больше членов. Паевой членский капитал{278} возрос до 100 тысяч рублей, запасной{279} до 40 тысяч рублей. Займов товарищество заключает более 400 тысяч рублей, из них 160 тысяч рублей у иногородних кредиторов и 60 тысяч из государственного банка, а с нынешнего года последняя сумма удвоена. Ссуд выдается 550 тысяч, при 12% годовых, обороты простираются до полутора миллионов рублей. Средний долг на семью 97 рублей. Таково это замечательное товарищество с внешней стороны. По-видимому, столь значительная сумма ссуд организованных кредитных учреждений, превышающая 600 тысяч рублей на уезд, с 14 тысячами домохозяйств, могла бы удовлетворять потребности в кредите по крайней мере настолько, чтобы оградить от займов у ростовщиков. На деле вышло не то. Считаю себя не вправе подробно анализировать деятельность Гребеневского товарищества, так как то учреждение, по поручению которого я ознакомился с ним, сочло неудобным напечатать мой отчет. Но я не выйду из пределов, если скажу, что в настоящее время роль его, как активного кредитного учреждения, сомнительна. Насколько оно пришло к положительным результатам в поднятой им борьбе с ростовщичеством, парализовало ли развитие, оттеснило ли его, увидим из нижеследующего.
Перехожу к рассмотрению кредита ростовщического. «Книги сделок и договоров» дают такой богатый материал, что подробно и всесторонне рассмотреть его здесь не представляется возможным. Подробно разработанные таблицы печатаются в приложении. Остановимся на главных выводах таблиц. С 1883 по август 1886 г. по 11 волостям зарегистрировано 8934 долговых обязательств на сумму свыше 508 тысяч рублей. Сумма эта распространяется далеко неравномерно: по Воронецкой волости она восходит до 120 тысяч рублей, Красногородской и Велейской 96 тысяч, нисходя в Старицкой и Матюшкинской до 5,5 тысяч рублей. Столь различные размеры могут быть объяснены многими обстоятельствами, важнейшие из них следующие. Близость некоторых волостей к городу концентрирует кредитные сделки в городских нотариальных конторах; большое развитие отхожих промыслов отвлекает многие сделки даже в другие губернии, меньшая волость даст меньшую сумму и задолженности, лучшая почва и производство льна сопровождается большею и задолженностью, наконец, та или иная свобода волостного правления в деле свидетельствования актов произвольно многие сделки не вносит в книги.
Заключение займа и срок платежа приходится на разное время. Наименьшая нужда в деревне осенью, когда каждая семья имеет продукты для продовольствия и для продажи. Тем не менее уже с осени для некоторой части населения наступает потребность в кредите: из 7308 — 262 займа, т. е. 3,5%, заключены осенью. С декабря нужда быстро растет, растут и займы, составляя за зиму 23% всех сделок, весной достигает максимума — более 4 тысяч, т. е. 56%, на лето приходится 17,5%. Таким образом в первой половине года заключено 79% займов, т. е. 4/5, на лето и осень приходится 1/5. Если рассмотреть занятые суммы, вывод получится еще более определенный. Из 371 тысяч рублей зимою занято 105 тысяч, 28%, весною 198 тысяч рублей, 54%, т. е. на первую половину года падает даже 82% и только 18% на вторую половину. При более детальном рассмотрении по волостям и по отдельным годам, наибольшее число и сумма займов приходится на март, изредка переходит на февраль и апрель, наименьшее на сентябрь, иногда на декабрь.
Кредиторы выказывают сильнейшую склонность делать обязательства бессрочными, до востребования{280}, что дает возможность держать должника в постоянной тревоге: кредитор каждую минуту может потребовать уплаты ссуды; ничем иным нельзя объяснить того факта, что 78% обязательств пишутся «до востребования» и только 22% срочно{281}, причем срок определяется почти исключительно на осень и зиму — 96%, и только 1% на лето. Из этого незначительного количества займов 2053 сделки заключены сроком до 1 года и долгосрочных только 103 на 4,5 тысячи рублей. И замечательно, чем больше волость, чем более производит льна, чем более задолжена, тем выше процент бессрочных обязательств: по Велейской и Печанской более 90%, а по Воронецкой даже 93,5% обязательств бессрочных, а сумма превышаете даже 93,5—94,5% всей суммы займов, так что из 120 тысяч рублей по Воронецкой волости только 6 тысяч рублей ссужено срочно, а 114 тысяч бессрочно.
Долговых обязательств зарегистрировано 8934, средний размер одного 54 рубля. Вообще в 5 волостях с большей задолженностью средний размер не ниже 50 рублей, в 6 волостях с наименьшей задолженностью он не восходит до 50 рублей, нисходя до 32. Вероятно причина этому большая доступность кредита в волостях более производящих лён. Цифра должников определена в 5550, таким образом на одного приходится 1,6 долговых обязательств и 87 рублей долгу. Разнообразие по волостям огромное: в то время как по Воронецкой 1286 должников и 94 рубля, средний долг их, а по Сине-Никольской даже 125 рублей, по Старицкой 141 должников и 40 рублей средний долг. Крупных заемщиков, свыше 100 рублей, 1584, т. е. 18%, а средний долг их 130 рублей, по Велейской волости 169 рублей. 2135 кредитующихся, 39%, состоять в то же время членами Гребеневского товарищества и таким образом средний долг их будет 87+67=184 рубля.
Задолженность с каждым годом увеличивается; так в 1883 г. долговых обязательств совершено на 90 тысяч рублей, в 1884 г. на 124 тысяч, в 1885 на 144 тысяч, наконец в 1886 г. по 15 июля на 150 тысяч рублей; полагая только 20 тысяч рублей на второе полугодие, последняя цифра поднимется до 170 тысяч рублей.
Весьма интересным представляется вопрос: кто кредиторы, и как распределяется между ними кредит. Всех заимодавцев 1995, на одного приходится 241 рублей займа. Эта общая цифра показываете, что средний кредитор не высок и на одного приходится трое кредитующихся. Число первых должно быть несколько меньше, так как некоторые купцы ссужают крестьян нескольких волостей и потому могли быть посчитаны в каждой волости. Классифицируя заимодавцев по сословиям, получаем купцов — 159, дворян — 78, крестьян — 1630 и мещан — 128, т. е. крестьян 82%, купцов 8%, мещан 6% и наконец дворян 4%. Иные получаются выводы, если обратим внимание на суммы кредита. Крестьяне кредитуют на 228 тысяч рублей, 47% всего кредита, купцы на 195 тысяч, 41%, дворяне на 36 тысяч, 7%, мещане 22 тысячи рублей, 5%. Крупнейший кредитор-купец в среднем дает в ссуду 1228 рублей, затем дворянин — 426 рублей, мещанин — 174 рубля и крестьянин — 140 рублей. Крестьянский кредит поражает своим развитием в Воронецкой волости: 490 лиц раздают 91 тысячу рублей; купеческий наиболее развит в Красногородской: 16 лиц на 67 тысяч рублей, более чем по 4 тысячи на каждого; дворянский высший размер — 12,5 тысячи рублей на 14 лиц — достигает в Воронецкой волости. Классифицируя ростовщиков по размерам их оборотов, находим: крупных, с кредитом свыше 1000 рублей — 74, их обороты 273 тысячи рублей, т. е. 57% всех займов; в том числе 27 купцов кредитуют на 169 тысяч и 31 крестьянин на 62 тысячи, вместе 241 тысяч; 10 дворян на 24 тысячи и 6 мещан на 9,5 тысяч рублей. Кредиторов, ссужающих от 1000 до 500 рублей — 69 на 50 тысяч рублей, от 500 до 100 рублей — 332 на 77 тысяч и, наконец, менее 100 рублей — 1520 на 77 тысяч рублей; таким образом, 76% заимодавцев мелких с кредитом до 100 рублей.
Нотариальные сведения подтверждают сделанные выводы. Всего за два года зарегистрировано 1530 долговых обязательств на 423 тысячи рублей, средний размер 276 рублей, т. е. в 5 раз выше среднего обязательства по волостным книгам. Здесь кредит 1886 г. значительно ниже 1885 г., в первом 153 тысячи рублей, во втором — 270 тысяч, причем особенно упали сделки купчие и закладные со 135 тысяч рублей в 1885 г. на 51 тысячу в 1886 г. Очевидно, экономическое положение сильно пало, ростовщики сократили кредит, осталось мало земель для заклада, так как потребность собственно в кредите в 1886 г. была огромна, вследствие плохого урожая.
Обращаясь к размерам кредитных сделок, видим, что 980 обязательств, 64% их, падают на мелкие займы до 100 рублей, всего на 56 тысяч рублей, 13% всей суммы займов, средний заем немного более среднего по волостным книгам — 57 рублей; сделок 29%, на 122 тысячи рублей, 29%, средний размер в 5 раз более до 500 рублей — 443, предыдущего, 275 рублей. Крупных займов до 1000 рублей — 52, 3%, на 41 тысячу, 9%, средний около 800 рублей; сделок свыше 1000 рублей 56, 4%, на 203 тысячи рублей, 48%, т. е. почти половина, средняя — 3632 рубля. Преобладающее значение крупных займов объясняется большим числом купчих и закладных. Рассматривая займы по срочности, замечаем ту же тенденцию, как и в книгах волостных правлений: поразительно большой процент обязательств бессрочных «до востребования», 1270 займов, 83% и только 260, 17%, срочных. Но так как в последний разряд зачисляются все закладные, т. е. крупнейшие займы, то средний размер обязательств срочных, свыше 700 рублей, значительно превосходит бессрочные, 186 рублей; 11350 обязательств, 74% их, заключены в первую половину года на 315 тысяч рублей, 74% всей суммы займов.
Всего кредиторов 312, средний размер кредита 1355 рублей, из них купцов только 10%, но они кредитуют на огромную сумму 195 тысяч рублей, 46% всей суммы, в среднем по 6 тысяч. Остальных кредиторов всех сословий 280, 90%, они кредитуют на 228 тысяч рублей, 54%, в среднем по 814 рубля. Таким образом, преобладающие кредиторы — купцы; духовенство и здесь отсутствует, кредит дворян невелик.
Этот анализ позволяет сделать следующий вывод. Кредиторы из духовного сословия исключение, а о духовенстве как кредиторе не может быть и речи. Вообще упреки духовенству в ростовщичестве, нередкие в литературе, считаю несправедливыми, как основанные на редких случаях. Почти то же приходится сказать и о дворянстве; как сословие оно не заслуживает упрека в ростовщичестве, хотя, к сожалению, дворяне-ростовщики не редкость. Большинство долговых обязательств дворянам имеет происхождением аренду крестьянами земли и займы хлеба и семян. Ростовщичество как профессия присуща купеческому сословию и деревенским кулакам и кабатчикам.
Выведенные цифры задолженности, при всей их точности, не могут претендовать однако на полноту; вспомним, что из 15 волостей в счет вошло 11, что только часть нотариальных данных принята в расчет и пр. А потому, чтобы подойти ближе к цифре задолженности уезда, необходимо сделать некоторые поправки и дополнения.
Что касается 4 южных волостей, не вошедших в счет, то по всем данным они закредитованы никак не менее остальных. Сильно развитые отхожие промыслы, судя по исполнительным листам, поступающим из других губерний, свидетельствуют о весьма значительных размерах кредита отхожим коробейникам{282}, обыкновенно по 1 тысяче рублей и более. Во всяком случае, не будете ошибочным, если положить кредит{283} этих волостей таким же, как и других. По данным Псковской Казенной Палаты{284}, в этих 4 волостях 2742 домохозяйства. Так как средний долг домохозяина по 11 волостям определен в 44,5 рубля, то на 4 волости окажется 134 тысячи рублей. Кроме того, за 1886 г. по всем волостям данные доведены только до 15 июля. Выше определено, что на второе полугодие приходится около 1/5 займов года, но там декабрь, когда займы сильно возвышаются, отнесен к зиме, и во второе полугодие он не вошел. Здесь же он должен быть принят во внимание, вследствие чего займы второй половины года возрастут и будут никак не менее 1/3 годовой суммы кредита. А так как за первую половину 1886 г. насчитано 180 тысяч рублей, то за весь год должно положить{285} 240 тысяч рублей, т. е. увеличится на 60 тысяч рублей, а вся действительная сумма долговых обязательств по книгам волостных правлений определится в 508+120+60=688 тысяч рублей. Нотариальные данные должны быть по крайней мере удвоены, так как в моем распоряжении половина этих данных за 2 года и сумма задолженности по ним возрастет до 840 тысяч.
Деятельность 4 товариществ (кроме Гребеневского), Наумовского, Петровского, Алисовского и Веснеболоцкого весьма скромна и мало известна; но во всяком случае сумма ссуд их не ниже 80 тысяч рублей. Мне говорили, что крестьяне имеют значительный кредит в городском банке, но банк отказал в выдаче данных, и пришлось ограничиться только закладными крестьянских земель. Заложено 40 пустошей, под которые выдано более 53 тысяч рублей.
Нельзя игнорировать, конечно, долгов по исполнению населением уезда государственных и земских повинностей. Продовольственные недоимки{286} возросли до 200 тысяч рублей, земские{287} свыше 100 тысяч, размер недоимки казенной{288}, оброчной{289} и прочих не знаю.
Эти цифры составлены из точных статистических данных и несколько пополнены не произвольно, а по соображениям, основанным на бесспорных материалах, и возможен только один вопрос: правильно ли взята для определения задолженности четырехлетняя сложность{290} данных волостных правлений. Конечно тут возможно сомнение, но я имею за себя{291} следующее. Люди, близко знакомые с положением уезда, находили четырехлетнюю сложность данных весьма близкою к истине. Дело в том, что задолженность стала хронической и быстро увеличивается и самовозрастает. Векселя пишутся бессрочными не только в видах вящей кабалы{292}, но и в том соображении, что время расплаты точно не может быть определено, будучи в зависимости от урожаев льна, которые за последние годы весьма плохи. Мне говорили и я сам видел немало векселей и заемных писем, которым истекает 10-летняя давность{293}, имеющих же за собой 5—7 лет{294} большое число. Выработался обычай не уничтожать векселя даже вполне оплаченные, в том предположении, что зимою придется опять забираться{295} у того же кредитора и снова писать их, и так из году в год, что обходилось бы дорого. Нечего и говорить, что долговое обязательство, не вполне оплаченное, не только не уничтожается, но даже не делается пометки об уплате части долга. В значительной степени было бы верно векселя последних лет считать за возобновляемые, ввиду десятилетней давности или значительного увеличения долга, и частью за новые обязательства лиц, которые ранее старались обходиться без кредита. Во всяком случае данные за 4 года никоим образом не охватывают всей задолженности. Правильно считать выведенную цифру менее действительной, но допустить, что она выше действительной, допустим даже совершенно невозможное, что она значительно выше действительной, и в таком случае мы имеем право оставить сделанный расчет без изменения, ввиду следующих соображений. Как бы детально, с какою бы добросовестностью ни изучали задолженность крестьян, мы всегда будем ниже истинных ее размеров. Причиною тому свойства и условия народного кредита и нерасположенность должников признавать свои обязательства. Тут ни статистические приемы над долговыми документами, ни тем более подворный опрос{296} не приведут к определению истинной цифры, она всегда будет выше.
Что касается моих данных, то они имеют характер исключительно документальный, поэтому я игнорировал долги недокументальные, на слово, и вместе с тем не ввел в счет{297} долги, заключенные до 1883 г. Насколько велика вследствие этого моя погрешность, видно из того, что такой крупный ростовщик как Утретский, умерший лет пять назад, показан незначительным кредитором, а между тем к наследникам его перешло немало векселей. С другой стороны, господину Офросимову крестьяне должны до 40 тысяч рублей, а он совершенно не значится в списке кредиторов. Это не единственный пример: некоторые землевладельцы показали значительно большую сумму долговых обязательств на крестьян, сравнительно с цифрами волостных правлений. Кроме того, долговые документы грамотных крестьян не заносятся в волостные книги; также не поддаются статистическому регистру обязательства под отработки, многие другие маскируются куплей-продажей скота, построек, сдачею в аренду наделов и прочее. Все эти и подобные данные, полагаю, позволяют утверждать, что четырехлетняя сложность долговых обязательств по книгам волостных правлений никак не выше действительной задолженности, что эта сумма взята не произвольно, а осторожно, на серьезных основаниях. Таким образом, в конце концов задолженность крестьян Опочецкого уезда выразится суммою следующих цифр.
Городскому банку — 53 тысячи
Гребеневскому товариществу — 530 тысяч
Четырем другим товариществам — 80 тысяч
По книгам волостных правлений — 688 тысяч
По нотариальным данным — 840 тысяч
Всего — 2 миллиона 191 тысяча
Из них на долю ростовщического кредита приходится 1 миллион 530 тысяч рублей. По данным Псковской Казенной Палаты, в Опочецком уезде 14168 домохозяев, средняя задолженность каждого определится в 155 рублей. Полагая, что цифра домохозяев устарела, она относится к 1883 году, допустим, в настоящее время домохозяев 14,5 тысяч, размер задолженности мало изменится — 151 рубль. Но такая круглая цифра на уезд, при всей ее убедительности, нуждается в значительных поправках. Не все крестьяне кредитуются, многие кредитуют, таковых оказывается 1630; положим 130 из них в то же время и кредитуются, все-таки 1,5 тысячи крестьян должны быть вычтены и тогда средний долг 13 тысяч домохозяев будет равняться 169 рублей. Нужно думать, что в деревнях хоть немного есть таких средних хозяев, которые, не будучи ростовщиками, в то же время и не кредитуются, положим таких 10%, т. е. 1,5 тысячи хозяйств; выключая и этих, на остальных 11,5 тысяч домохозяев в среднем на каждого придется 191 рубль.
Во что обходится этот кредит, как увидим ниже, нет возможности определить, но, если положим стоимость ростовщического кредита в 25%, ниже он не бывает во всей России, а товарищества берут 12%, и это самое меньшее, получим на 610 тысяч кредита последних процентов 73 тысячи, а на 1530 тысяч ростовщических займов — 382 тысячи, считая на банковский долг и недоимки по 12% — 42 тысячи; всего процентов 497 тысяч рублей. Насколько тяжело это бремя, можно видеть из того, что казенные сборы в 1882 г. по уезду составляли 163 тысячи рублей, т. е. сборы ростовщиков превышают государственные на 305%, или ростовщики обложили народ окладом{298} в 3 раза большим, чем государство. Важнейшим подтверждением верности приемов приведенных выше вычислений служит невольное, но дорогое для меня признание в последнем Опочецком земском собрании осенью 1886 г. городского головы, чуть не полстолетия близко знающего уезд. Как крупнейший из кредиторов, когда обсуждался в собрании, ввиду добытых мною данных, вопрос о задолженности населения, А. А. Семендяев заявил, что по его убеждению только частные лица кредитуют крестьян не менее, как на миллион рублей. Мы видели, насколько прав был господин Семендяев, не склонный конечно к преувеличению.
Производство льна, высокие арендные цены, теснота в некоторых волостях, вырабатывающийся взгляд на землю как на товар, которым можно торговать, множество земель «отрезных», т. е. таких, которыми крестьяне пользовались до освобождения и отошедших, по уставным грамотам{299}, во владение помещика: необходимые покосы, выгоны и прочие, подходящие под самые усадьбы{300} — все это создает в Опочецком уезде довольно значительную земельную мобилизацию{301}, могущую повести к серьезным последствиям. Конечно, если покупают землю крестьяне, можно только благословлять это явление; но, к сожалению, купцы и ростовщики врываются в эту сферу с своими хищническими инстинктами, о чем будет сказано ниже.
По сведениям, добытым мною из Псковской Казенной Палаты, за 5 лет с 1880 по 1885 г., 259 крестьян Опочецкого уезда купили 8033 десятины{302}. Этими цифрами, конечно, далеко не исчерпывается мобилизация, так как здесь речь идет только о крестьянах. Но даже в таком виде сведения эти кажутся неполными. В моем распоряжении имеется полный материал о покупках земель членами товарищества за последние 10 лет; к сожалению, нет возможности разбить сделки по годам, а потому приведу общие цифры. Было 164 случая, «в них приняло участие 716 семей, имевших 6500 десятин надельной земли; купили они 11710 десятин, едва не вдвое более надельной; долг товариществу, в данное время, на этой земле около 108 тысяч рублей. Так как эти данные совершенно точны, ибо у меня имеются поименные списки всех покупателей с подробными инвентарными сведениями о каждом, то нужно думать, что цифры Казенной Палаты неполны. За 5 ближайших к нам лет, когда мобилизация усилилась, по сведениям Палаты, куплено 259 крестьянами около 8 тысяч десятин, тогда как по моим данным за 10 лет (причем 4 года, до 1880 г., покупки были слабее) одни члены товарищества (716 семей) приобрели около 12 тысяч десятин. Нельзя же допустить, что все покупки совершались при помощи товарищества; этого не могло быть, что подтверждается следующим: по палатским сведениям, средняя величина купленного участка 30 десятин, по моим же почти вполовину менее — 16 десятин. Это доказывает, что в уезде были крупные земельные покупки крестьянами, сведений о которых, разумеется, нет в товариществе, не могущем давать больших ссуд крупным кулакам, не состоящим и членами. Всматриваясь детально в цифры Казенной Палаты, мы действительно видим такие сделки: по Красногородской волости 4 лица купили 438 десятин (по 109,5 десятины на каждого), по Ежинской — семеро приобрели 1129 десятин (по 160 десятин), по Покровской четверо — 831 десятин (по 208 десятин), а по Старицкой — 4 купили 1544 десятин (по 386 десятин). Покупки же членов товарищества более мелкие: из 164 только в двух случаях средний размер превзошел 100 десятин. Так, в деревне Александрово Покровской волости 2 купили 209 десятин (по 104,5 десятины) и в деревне Вашково 5 крестьян приобрели 599 десятин, хотя и этот размер слишком высок для среднего хозяина.
Отрицательная сторона земельных сделок — покупки не всем обществом, не общиной; обыкновенно покупают 5—10 человек; эта земля становится уже пустошною, вне общинного владения, и мужик привыкает смотреть на нее как на часть своей собственности, а с этим вместе земля действительно становится товаром: ее закладывают, перепродают, она идет на аукционы, становится ходячей монетою. Задолжал крестьянин по векселю, не уплатил в срок, является исполнительный лист, и прежде всего описывается пустошь.
Приятно наблюдать крестьян, решивших купить землю; подобные группы производят с первого взгляда особенное впечатление. Они держатся непременно вместе и как-то торжественно и сосредоточенно, словно собираются совершить что-то важное, необыкновенное, словом, никогда мужик так не священнодействует, как при покупке земли. В то же время радость и желание поделиться с каждым своим счастьем так сильны в них, что они, словно дети, должны употребить значительные усилия, дабы не говорить всем вместе, причем один другого останавливает, поправляет, наконец решают: «говори, Степан, ты, а всем молчать», но и этот уговор постоянно нарушается. Каждому кажется, что тот неверно передал такую-то подробность, которую он знает лучше, и непременно старается рассказать по-своему, но и тут отыщется другой и третий, которым также известны подробности и которые передают их несколько иначе: один говорит, что безымянный ручеек делает колено у трех берез, а другой доподлинно знает, что это колено у елей, — и пошел спор, а их уже никто не слушает, и разговор идет дальше.
— Дорого, ребята, даете, — говоришь им.
— А что ж делать, коли нам без нее мат{303}: под самые огороды подошла... курица выскочит, так и то плати штраф.
— Да и земля, говорят, недобрая.
— Ничего! К своему наделу и выгон, и хворостинка своя. А эту самую землю, если упустим, заколупнет купец — житья не будет: он этими штрафами изведет нас.
— Отчего не покупаете всей деревней?
— Не заставишь. Иному не нужно, — своей много, другому платить нечем, сам не хочет.
— При покупке плохо будете платить — поруки, глядите!{304} — говорит П. А. Плен.
— Не будут платить, с земли спихнем, — отвечают более степенные.{305}
— Мы сами тогда сойдем,{306} — говорят словно обиженные некоторые, но таким решительным и убежденным тоном, что ни у кого наверно не остается сомнения, что они действительно сами сойдут.
— Если продадите или заложите хоть одну десятину — разорение: влезет чужой и пропали вы,{307} — догматически поучает П. А.
— Не влезет, будь покоен... мы не такие! — говорят все разом.
Сговорившись купить землю, крестьяне непременно приходят к П. А. Плену посоветоваться и спросить, могут ли они рассчитывать на известную ссуду, причем торгуются, упрашивают; не члены просятся в члены{308}, и их принимают немедленно, понимая, как важно для мужика купить нужную землю и как опасно упустить ее.
Вообще нельзя не признать, товарищество оказало серьезную услугу населению, придя вовремя на помощь в покупке большею частью отрезов, на которые столь падки деревенские хищники. Заслугу эту нельзя ценить количеством десятин, хотя 12 тысяч десятин — цифра довольно значительная. Важнее вот что: землю можно покупать тогда, когда она продается, а относительно смежной, если не купишь, когда она продается, затем не приобретешь ни за какую сумму, а выбора не может быть. «Это не корова», — говорят крестьяне. Поэтому, если бы земля не была удержана за ними, она попала бы в руки ростовщиков, от которых изъять ее уже невозможно, ибо покупают они смежную чересполосную и отрезную землю в видах закабаления народа.{309} Однако эта услуга, совершенно необходимая для крестьян, слишком дорога: платить с накладными расходами до 14% с имущества, в большинстве не приносящего непосредственного дохода, чрезвычайно тяжело.
Товарищество в этом не виновато, само добывая деньги за 10%,{310} тем не менее крестьянам от этого не легче, и, сколько я мог заметить, покупщики земли — самые неисправные плательщики,{311} вследствие чего и платят вместо 12% — 14 и даже 15%, доказывая тем тягость роста{312}. Спасти их от этой петли может государство в лице Крестьянского банка, открытого в Псковской губернии{313}. Товарищество исполнило свою задачу, а докончить ее должно правительство, взяв в залог эти земли и переведя долги товариществу в крестьянский банк, или посредством какой иной операции{314}. Только этим и можно спасти 716 семей, т. е. несколько тысяч человек, от конечного разорения и сделать из них солидную платежную силу, облегчив вместе с тем и товарищество от наиболее неисправных плательщиков.
Ростовщики настоящего хозяйства, впрочем, никогда не ведут, и, если производят посевы и косят луга, то все даровым трудом должников. Главная цель при этом одна — закабаление народа. Не может быть сомнения, что, не помоги своевременно товарищество крестьянам в покупке отрезов, все они очутились бы в руках кулаков, за что ручаются следующие красноречивые факты: самые свирепые хищники, Утретский и Подмошинский, успели скупить — первый до 50 пустошей, второй более 30.
В последние годы купцы, узнав, что можно покупать надельные выкупленные земли, горячо устремились в эту сторону и все силы употребляют, чтобы уговорить крестьян на продажу земли. Это вопрос, заслуживающий высокого внимания{315}, ибо в Опочецком уезде экономический «прогресс»{316} идет быстрее, нежели в остальной России{317}, и нельзя сомневаться, что обезземеление народа может совершиться здесь в недалеком будущем.
Обыкновенно, наметив объект своей алчности, ростовщик щедро раздает крестьянам деньги; иногда, говорят, чуть не силой пихает в карманы, разумеется под векселя. Забрав таким образом своих жертв в руки, он требует, подобно тому, как мы видели в примере Николая Сергеева, закладную на землю, уверяя, что это так нужно по закону, что ее никто у них не отнимет, и, при первой оплошности крестьян, не понимающих и не знающих юридических формальностей, земля продается с аукциона. Конечно, наделы купец убеждает сначала выкупить. В иных же случаях ростовщик прямо уговаривает крестьян продать по хорошей цене наделы и переселиться в другой уезд на дешевые земли. Возьмем примеры.
В деревне Грязново четыре довольно зажиточные семьи выкупили свои наделы, около 80 десятин. Кулаки уже стерегли их и совали деньги: бери, сколько хочешь. Опутав деревню, потребовали закладную, и в ноябре 1885 г. земля продана с аукциона. Говорят, были представлены ко взысканию и оплаченные векселя. Деревня обезземелена, разорена, зажиточные семьи кое-как перебиваются, судятся; в близком будущем одни члены семей станут батраками, другие будут питаться Христовым именем.
Небольшая деревенька Глазаново, имея 71 десятину хорошей выкупленной земли, с порядочным леском в местности, где дрова стоят 8 рублей сажень{318}, жила припеваючи. У каждого полное хозяйство, по две избы, много построек, скота. Это ли не жизнь! Но силен искуситель, явившийся к ним в лице крупного хищника Болталова. — «Что вам тесниться здесь? Я дам за землю столько денег, что в соседнем уезде купите втрое больше». Он предложил 4600 рублей, цену действительно хорошую, и соблазнил «малых сих». Пошли искать счастья, продав наделы прошлой зимой. По бывшим уже примерам, можно предвидеть их участь: часть денег, быть может большая, уйдет незаметно при поисках счастья; землю, если и купят, то, не имея инвентаря и при разных случайностях, задолжают, и она будет продана в недалеком будущем. Счастливые семьи станут батраками новых помещиков. Хуже всего то, что потерпят{319} от подобной продажи не одни легкомысленные искатели счастья. Болталов знал, что делал. Он «запер» общие с другими деревнями выгоны и запретил выгонять скот. И не успела пройти первая весна после покупки, как 5 соседних деревень — Бабково, Покормово, Подваленское, Рубцы и Лукино — уже сильно жалуются на притеснения, штрафы и прочее. Года два помучаются, а затем станут крепостными Болталова.
Летом 1886 г. два хищника сильно искушали деревню Александрова Слобода Велейской волости. Десять домохозяев владеют 234 десятинами. хорошей земли, на прекрасном месте, недалеко от большого села Белья. Хозяйство исправное, живут хорошо. Болталов и Крестовский наперебой сбивают{320} крестьян и набавляют цену.
Надавали 25 тысяч — весьма хорошая цена. Крестьяне сбиты: они уже решили продать, расходятся пока в цене, просят 30 тысяч. «Голова кружится от пропасти денег», — говорят они, и, слышно, одна сторона набавляет, другая уступает. Несмотря на противодействие товарищества, в настоящее время земля вероятно уже продана, и крестьяне также станут искать счастья. Меня между прочим заинтересовало, почему так настойчиво добиваются этой продажи ростовщики и дают такую высокую цену. Но стоило только взглянуть на план, чтобы открыть ларчик{321}. Земля состоит из трех кусков, причем главный представляет из себя чрезвычайно неправильную фигуру: узкую, длинную, искривленную, острыми клиньями врывающуюся со всех сторон в соседние земли. Для кулака это — клад. Крепко он засядет здесь, заплетет такую паутину, что ни одна жертва не ускользнет, и через два-три года все деревни, не менее 10, за удовольствие жить с таким соседом очутятся крепостными «чумазого помещика» Болталова или Крестовского. Такая же коммерция небезуспешно ведется и в других деревнях, по каким-либо причинам привлекающих ростовщичий глаз.
Деревни Мокрово, Васили и другие составили приговоры продать свои земли. Семь десятин уже Мокрово продало Болталову в 1886 году.
Но особенно поучительна и зловеща следующая история. В выписи из актовой книги Псковского старшего нотариуса читаем: «1870 г. июня 20. ... совершена эта данная{322} крестьянам Псковской губернии Опочецкого уезда Красногородской волости селений: Манчихино, Котки тож, в числе 10, Савино — 13, Верхних Куртин — 19, Бильдяево — 8, Перепечино — 13 и Нижних Куртин — 21 ревизских мужского пола душ на приобретенные ими, посредством безусловного дара, от бывшей их владелицы, графини Анны Михайловны Олсуфьевой, в свою общественную собственность отведенные им, по уставным грамотам, усадебные земли и полевые угодья, а именно:[12] село Манчихино: усадебной около 1 десятины, пашни около 41 десятины, сенокоса около 8 десятин, дровяного леса менее 1 десятины, а всего около 51 десятины; Савино: усадебной земли более 1 десятины, пашни более 47 десятин, сенокоса с кустарником 16,5 и неудобной около 2 десятин, а всего 66,5 десятин; Бильдяево: усадебной 2/3 десятины, пашни 32 десятины, сенокоса с кустарником 7,3 десятины и неудобной 1,5 десятины, а всего 41 десятина; Перепечино — усадебной 2 десятины, пашни 39,5 десятин, сенокоса 10,5 десятин, соснового леса 11,3 десятин, дровяного леса 2 десятины и неудобной 3 десятины, а всего 68 десятин; Верхние Куртины — усадебной 2 десятины, пашни 54 десятины, сенокоса 7,5 десятин, соснового леса 39 десятин и неудобной 6 десятин, а всего 101,5 десятина, и Нижние Куртины — усадебной 2 десятины, пашни 47 десятин, сенокоса 7,5 десятин, соснового леса 35 десятин, дровяного лиственного леса 30 десятин и неудобной 2 десятины, а всего около 108 десятин со всеми, на сей земле находящимися, строениями и всеми ее принадлежностями при обозначении оных на планах».
1880 г. мая 22 деревни были введены во владение{323}. Казалось бы, ввиду великодушия графини А. М. Олсуфьевой, крестьяне должны зажить припеваючи, воссылая мольбы за виновницу своего счастья. Не тут-то было. Злая сила решила затмить светлое истинно-христианское дело и омрачить радостное ликование. Только что деревня Бильдяево была введена во владение, едва ли не в тот же день к крестьянам подъехал со льстивыми хитрыми речами Подмошинский. Собрав всех домохозяев, эта сладкогласая сирена запела, уснащая свою речь священным писанием и обильной водкой.
— Вот, братия, графиня дала вам дарственную на землю; благочестивая она барыня, и вы должны вечно воссылать молитвы за свою благодетельницу. Закажите икону во имя преподобной Анны в храм Божий и зажгите неугасимую лампаду... Мы после поговорим об этом.
Умиленные слушатели крестились, вздыхали; у некоторых, по словам самих крестьян, потекли слезы благодарности.
— А знаете ли, братия, что значит безусловный дар? — продолжал Подмошинский. Чтобы воспользоваться благодеянием, вы должны понимать это ясно. Земля принадлежит вам в собственность, все равно как господам; выкупные вы не платите и хоть сейчас, коли пожелаете, так можете распорядиться ею и продать имеете право.
Последнее и озадачило и оттолкнуло крестьян; некоторые энергично заговорили.
— Вишь, что сказал, продать! Слава Богу, дождались этакой милости от барыни, да и продать! Нешто мы бараны! Нет, брате, шалишь!.. Землю продать, как это можно!
— Постойте, други, выслушайте меня, может, увидите, что я дело говорю и не худа вам желаю. Господь велел людям добро делать: «возлюби ближнего твоего, как самого себя», — сказал он. — Глас Божий послал меня к вам исполнить его веление, — смиренно продолжал, крестясь и возводя глаза к небу, Подмошинский. — Графиня доброе христианское дело сделала, но это не все, это полдела. Я вам хочу помочь, до конца довести. Подумайте, теперь пока вам можно жить, а подрастут детишки, простору не будет, тесненько станет, куда им деться?
— Что правда, то правда, — поддакнули некоторые.
— Ну, вот и должны подумать о детках, а не только о себе, чтобы они вас не кляли потом.
— Что же нам делать?
— А вот смекните сами: вам дадут за землю теперь по 100 рублей и более, а в Великолуцком или Невельском уездах пока на просторе еще можно купить за 20—25 рублей десятину; значит, на одну десятину можно купить 4, а то и все 5.
— Отойди ты, окаянный искуситель! — не вытерпел Дмитрий Ефимов, — ишь, морочит! Продай землю, размотай деньги, да иди к нему в батраки! — с сердцем сказал он{324}, сплюнул и вышел, крестясь и повторяя: — избави нас от лукавого...
Это справедливое негодование заставило крестьян на минуту задуматься, но искуситель не потерялся.
— Что же? Это ваше дело. Я вас не заставляю и не имею права заставлять, да и земля мне не нужна: слава Богу, своей довольно; а только по доброте христианское дело хочу сделать, Богу значит угодить, — перекрестился как бы в доказательство правоты своей обидевшийся Дмитрий Иванович. А вы, как знаете, так и поступайте: господ над вами теперь, слава Богу, нет — сами господа. Дмитрий Ефимов верно сказал, что деньги можно спустить. Только зачем же? Вы не дети, делайте осторожно, как следует. Вы землю не продавайте, а прежде высмотрите себе подходящую хорошую, чтобы и лужок, и лесок, и водица была, сторгуйте, дайте задаток, тогда уже призовите Господа на помощь и продайте свою — вот оно как.
— Вот это верно, ребята, — согласились некоторые, — правду ведь говорит Дмитрий Иваныч. Этаким-то манером ничего, чтобы значить деньги не пропустить.
— Да и то сказать, — добавил умиленный близким счастьем Осип Абрамов, — утеснительно становится, детишек пихнуть будет некуда, вот оно что, хлыста скоро не останется на наделе{325}.
— Опять же земь там добрая, невыпаханная, как здесь, силов в ней много, — добавил Сергей Яковлев, предвкушая прелесть широкого простора, — хлеб родит богатейший, сюда кажинный{326} год везут его сколько, деньги загребают — страсть!.. — И увлеченный, он даже привстал, и изобразил, как загребают деньги обеими руками, изогнувшись, точно поднимает тяжесть не по силам.
Поддакивали и другие. Подмошинский торжествовал, делая «доброе дело». Явилась водочка. Языки развязались, разгоряченная мысль залетела далеко вперед. Беднягам виделась просторная счастливая жизнь: детишкам не тесно, хлеб родится отлично, деньги загребают лопатами, — и радость, и счастье сияют на их лицах.
— Только вот деньжонок раздобыть, — заметил Михайло Тиманов, переходя к действительности.
— А уж об этом не беспокойтесь, — поспешил Подмошинский, — берите, сколько пожелаете. На доброе дело нет вам отказу... Сказал: веление Господне было помочь вам.
— Кормилец, благодетель, отец! — заворочались хмельные языки, и умиленные крестьяне полезли обнимать Дмитрия Ивановича, а он благодарил Бога за помощь в «добром деле» и приглашал крестьян помолиться Господу. Картина вышла поистине трогательная.
Возмущенный П. А. Плен, предвидя, чем это кончится, вызывал бильдяевцев, уговаривая их не бросать землю, не бежать от хорошей жизни; но напрасно предсказывал он им горькие плоды легкомыслия.
— Как можно? Разве мы ребята? Разве мы не понимаем? Лиходеи мы себе, что ли? Вишь сказал, распустим деньги... не маленькие! — возражали обиженные. Только Дмитрий Ефимов, подкрепленный, стоял на своем.
Подмошинский дал бильдяевцам денег, бильдяевцы выдали ему векселя и пошли искать счастья.
— Что ж? Правду надо сказать, — рассказывает один из них, — идешь это, в кармане деньги, устанешь страсть как, и спать хочется, а тут как раз треклятый кабак будто зазывает, так ласково смотрит. «Зайти бы, вздохнуть маленько», — говорит один. — «Выпить бы по махонькой, — добавляет другой, — горло промочить»; да и не заметишь, как рубль выскочил. Проходили, потратили время, израсходовали деньги, а ничего путного не сделали. Пришли домой зимою, поля не засеяны, детишки есть просят. Что делать? Опять к Подмошинскому.
— Будь благодетель, Дмитрий Иваныч, дай деньжонок.
— На доброе дело берите, братья, отказу нет. Только вот сделайте закладную на землю, потому закон так требует... (у Дмитрия Иваныча все по закону). Земля ваша и останется, пока не продадите, не сомневайтесь, ни копейки не спрошу.
Ничего не оставалось, как согласиться. Кстати он потребовал внести в закладную и долги по векселям, да и написать закладную на высшую{327} сумму, ибо крестьянам могут потребоваться еще деньги, так чтобы не писать векселей потом, — не расходоваться! Это обычное явление, и крестьяне согласились. Старший нотариус потребовал общественного приговора{328}. Подмошинский приказал старшине и писарю не мешаться, созвал сход своих должников из разных деревень и заготовил на глазах у схода 2 или 3 ведра водки.
— Вот, братья, — обратился он к сходу,— бильдяевцы хотят продать свои земли, а себе купить за каждую десятину 4 в Великолуцком уезде, так нужно ваше согласие; и им будет легче, и вам просторнее... тесненько ведь становится. Дайте им приговор, что их стеснять? А я вас водочкой попотчую. Глядите, други, если откажете в таком благом деле, беда вам будете: потребую с вас все долги; шкуры сдеру, — уже грозно закончил он.
Эта убедительная аргументация сделала свое дело, а водка завершила, — и приговор был дан. Закладная совершена на 1 год в 2500 рублей. Подмошинский успокаивал крестьян, что это только так, для формы, что он им добра желает, чтобы они не заботились: что он подождет, если и просрочат. Но как только наступил срок, он предъявил иск не только по закладной, но кстати и по зачтенным векселям. Тут только поняли крестьяне, в какие сети завлек их Подмошинский. Метались, жаловались, горько плакали, доказывали, что с них взыскивается сумма в 5 раз больше взятой, — напрасно: суд возражений не принял, и земля по закладной продана...
Такова скорбная история разорения деревни зажиточной, поставленной, по воле графини Олсуфьевой, в исключительно счастливое положение. Только Дмитрий Ефимов избавился «от лукавого» и хозяйствует по-прежнему. Из книг товарищества видим заключительную страницу этого злодеяния: «Сергей Яковлев стал работником у Подмошинского, семья начинает перебиваться Христовым именем; Осип Абрамов (семья 10 душ) старших сыновей ставит в работники; мать и младшие побираются. Михайло Тиманов состоит батраком у Подмошинского, жена с детьми живет пока у свояка{329} в деревне Сейполово ради Христа, и т. д. Уцелел один надел бобыльский{330}, которым и пользуются разоренные. Та же участь постигла и деревню Котки, которую оплел интендант Пальской. В 1885 г. вся их земля продана с аукциона. Так даже такое благородное дело хищники обратили во зло населению.
Посмотрим, каковы плоды такого преступного порядка вещей, к чему привел этот дневной грабеж{331} на законном основании зарвавшегося хищника, и прежде всего взглянем на него самого, а затем бросим взгляд и на положение народа. Опочецкий уезд может похвалиться ростом экономического упадка, поистине галопирующего здесь. Мрачная тень «чумазого», так поразившая впечатлительного сатирика{332} и вырвавшая из груди его вопль ужаса: «чумазый грядет, придет и слопает», — эта зловещая тень приняла здесь плоть и кровь, явилась во весь рост, мощной фигурой, и начала уже «лопать» с удивительным прожорством, безостановочно, безжалостно. Чумазые действительно пришли и полчища их с каждым днем растут, как «грибы после дождя», по выражению крестьян. .
Но кто же они, эти завоеватели, эти баскаки XIX столетия{333}, и откуда они пришли? Они русские, «крещеные», среди них нет ни одного жида, армянина, немца; они плоть от плоти, кость от кости, они родные братья народа и вышли из недр его, вызванные к жизни, взлелеянные некоторыми вредными для государства экономическими мерами прошлого царствования, так стремившегося насадить российскую буржуазию. Заботы не прошли даром: семя дало сильные, могучие ростки, развившиеся с поразительною быстротою. Это показывает, что почва несомненно благодарная и условия благоприятные. Эта почва — бедность, невежество, доверчивость и полная беззащитность народа перед сорвавшимся с цепи кулаком, свободно грабящим «на законном основании». И какой богатырский рост, буквально не по дням, а по часам!... Это — новый русский богатырь, закованный не в железо, а в золото, все преклоняющий перед собой, все порабощающий, властный и в городском, и в земском самоуправлении, в суде и особенно в экономической жизни, где он царит абсолютно. Как и древний богатырь, он без роду, хотя со значительным племенем. Не спрашивайте его об отцах, дедах: род его теряется во мраке неизвестности; не спрашивайте и о недавнем прошлом: оно не блестяще. Семендяевы, Подмошинские, Кудрявцевы, Кудрявцевы-Волки, Жигали, Утретские, Болталовы, Федотовы, Лешенковы, Крестовские, Машневы, Мышинские т. д. — такова славная стая. Многие из них имеют по два и более совершенно отдельных представителей: Семендяевы, Кудрявцевы, Жигали, Федотовы, Крестины. За ними тянутся спутники их, целые полчища, словно саранча, непрерывными мелкими сетями сплошь покрывая пространство, разные Ивановы, Фроловы, Кириловы и т. д., нередко заимствуя свет от крупных светил. Все это люди новые, так сказать пореформенные{334}. Генеалогия ни одного из буржуа не восходит до 19 февраля{335}. Только одна фамилия имеет прошлое (отцы и дети были купцами) — это Порозовы, но она вымирает, не играя никакой роли. Из всех же остальных только 1—2 фамилии могут похвастать даже каким-нибудь прошлым, лет в 20—25, прочие — самоновейшей формации и буквально народились вчера.
Сам Алексей Адрианович Семендяев, городской голова, почетный мировой судья, и прочее и прочее, коммерсант, ведущий дела «с заграницею», с состоянием в полмиллиона, но с трудом подписывающий свою фамилию, иногда, говорят, в минуты откровенности, с большим удовольствием вспоминает прошлое, когда он был мясником без копейки в кармане, и охотно рассказывает, какое высокое чувство удовольствия испытывал, когда ему приходилось сводить последние счеты с огромным, сильным быком, с каким трепетом душевным и телесным ухитрялся одним ударом сразить быка, сколько для этого нужно ловкости, силы, каким виртуозом нужно быть, как упивался он чудным видом предсмертных судорог агонии животного и как даже фонтаны крови, брызгавшие на него, казались ему прекрасными. Да это поистине высокохудожественное чувство. Право, нужно пожалеть человека, имевшего несчастье заменить сильно трагическое занятие столь прозаическим обиранием тощего мужика, из которого пожалуй и кровь не пойдет{336}, если хватишь его, как быка{337}. Какие-нибудь Кудрявцевы хорошо еще помнят то недавнее время, когда они занимались извозом. Другие также были извозчиками, простыми чернорабочими, мясниками, пастухами. И буквально ни одной фамилии, имеющей какое-либо прошлое. Для полноты картины взглянем еще на два-три типа.
Утретский, лет пять умерший, был простым извозчиком. Скопил ли он малую толику, или «случай» подвернулся, только в последние 15 лет он сильно пошел вперед. Жил он в Синей Николе, в 15 верстах от своего шурина{338}, Подмошинского. Он еще много лет прожил бы на горе населению, если бы некоторые обстоятельства не свели его в могилу, и особенно банкротство оптового режецкого{339} купца Конопки, благодаря которому Утретский потерял 15000 рублей. Это был умный, но жестокий человек, страшно разорявший население. Он первый понял всю прелесть скупки отрезов земель и скупил массы таковых: говорят, у него было до 50 пустошей. Этими отрезами да векселями он ужасно запутал население.
— Бывало, — говорят крестьяне, — народ съедется со льном кругом двора и улицу запрудят, проехать нельзя — все должники. День зимний короткий, надо бы спешить вешать, а он, хозяин-то, все бегает, суетится, и чайник в руках с водкой — каждого угощает. А как вечер придет, темно станет, начнет вешать лён, сам-то пьян да и мужиков споит; ну и вешает, как Бог на душу положит, а то прямо без веса свалит в амбар и скажет: столько-то пудов, а там, может быть, вдвое{340}.
Сыновья, совсем молодые люди, разделились, что приходится объяснить разностью натур. Старший побывал в университете и, по общим отзывам, человек порядочный, неспособный продолжать роль родителя, зато младший, которому, говорят, всего 21 год, проявляет все качества отца и уже вызывает против себя резкие отзывы. Понятно, жить вместе этим родным братьям едва ли было возможно. По словам человека, присутствовавшего при дележе{341}, младший, достаточно уже зная дела отца, не стесняясь отделял на часть старшего брата векселя худшие или и совсем безнадежные. Заметя это, старший охотно брал их, говоря: «отбирай, все равно рвать придется»{342}. Не знаю только, порвал ли. А не следовало бы откладывать столь благородное дело, искупающее хотя отчасти тяжкие грехи отца.
Весьма рельефный тип представляют два брата Жигали. Недавно умерший отец их родился в центре федосеевщины — Граинщине, в селе Лосевке. Он давно уже раздавал деньги{343}, сначала небольшие, но средства его быстро росли, и операции увеличивались. Любопытно, что Жигаль кажется был единственным ростовщиком, который давал деньги без процента, вероятно поддаваясь влиянию федосеевщины{344}. Но, делая уступку религиозно-нравственным требованиям поморской общины, он вознаграждал себя таким приемом: обязывая, как и все, возить себе лён, он не объявлял цен, а рассчитывался весною, когда кончалась операция по сбыту льна, и конечно львиную часть отбирал себе, так как никто не мог и знать, по какой цене он продал. Верная коммерция, без всякого риску! Но и этим он не удовлетворился: «хлопот много». Переехав в город, он сбросил маску беспоповца и стал ростовщиком pur sang{345}, без всякой примеси. Прекратив торговлю льном, он принялся широко раздавать деньги, беря 20—25% как общее правило, и восходя в частных случаях до 50% и выше. При этом не забудем, что у купцов проценты считаются за год все равно, берешь ли на год, или на месяц. Правда, это очень упрощает счеты для безграмотных ростовщиков, но посмотрите, к чему это ведет. Мужик сводит все счеты по хозяйству осенью: тогда у него есть продукты, есть деньги, поэтому все расчеты с мужиком, как у купцов, так у товарищества и вообще у всех кредиторов, приурочиваются к осени; нужды же у крестьян не бывает осенью, даже зимою мало; она приходит весною и разражается во всей силе в начале лета. Поэтому крестьянский кредит — краткосрочный; он почти никогда не бывает годовой, редко полугодовой, и в большинстве ограничивается 3—4 месяцами. И за эти-то месяцы берут 20—25%.
Нечего и говорить, как быстро и сильно Жигаль разбогател. Недавно старик умер. Дети сейчас же решили делиться, — и пошла братская война. Родные братья грызлись хуже собак из-за брошенной кости. Делились буквально так, что, если оставался один ящик, рубили пополам, один горшок — били его, чтобы не достался одному. Кляузничали, даже доносили друг на друга; один, например, заявил следователю, что брат украл 100 тысяч. Дело едва могли потушить. Характерна сама по себе цифра эта: она дает понятие об их средствах{346}. Младший, считающийся «грамотным», ибо умеет нацарапать свою фамилию, говорят, действительно «прикрыл»{347} часть капиталов. Дело дошло до того, что братья смотрели друг на друга как на разбойников, обоюдно обвиняли друг друга в намерении отравить, убить и не выходили из дому иначе, как с револьверами, а по вечерам и совсем не выходили, опасаясь смерти один брат от руки другого. Каково мужику быть в руках у этих мрачных, неимоверно жестоких людей?!
— Разбоем наживали богатство, — говорят о них, — разбоем и делили.
Возмущенные, оскандаленные федосеевцы энергично восстали против такого позора, созвали собор, судили, рядили и, ничего не добившись, исключили их из общины.
Но особенно художественный тип — знакомый нам Дмитрий Иванович Подмошинский. Это по истине перл{348} создания, кристаллизовавшийся в замечательно прелестную форму. Этот чудный цветок, пышно распустившийся на почве хищничества и ростовщичества, так всецело совместил в себе самые характерные черты своего типа, что заслуживал бы серьезнейшего внимания художника. И в самом деле, если сравнительно безвредный и наивный Плюшкин нашел великого мастера, то Подмошинский ждет еще его. Он вышел из узких, старых рамок кулака и далеко перерос Колупаевых и Разуваевых с их нехитрыми приемами. Те смешны и наивны с ограниченными целями; они подростки, пигмеи, а он — Антей{349}, законченный, развившийся богатырь. Было бы неделикатно, зная немного этого современного героя, обойти его молчанием.
Д. И. Подмошинский, по всем отзывам, человек замечательно религиозный в своем роде. Дом его полон образами, составляющими чуть не иконостасы; перед ними возжигаются свечи, горят неугасимые лампады. Сам он все призывает Бога, шепча беспрестанно молитвы; говорит тихо, нежно; в разговоры любит вставлять выражения и примеры из священного писания. Он состоит церковным старостой{350} и энергично заботится о «благолепии храма». Он «пожертвовал» большой колокол, но ухитрился за него содрать с прихода 2 тысячи рублей. Иконами он просто заваливает храм, так что ставить их нет места. Рвение его настолько велико, что один храм уже не удовлетворяет его, и он хотел быть старостой и в другом, но, к сожалению, не разрешили. Д. И. устраивает крестные ходы, молебны, добился разрешения «подымать» икону{351} Божьей Матери из исторического Печерского монастыря под Псковом, чуть не за 200 верст; народ на всем пути гуляет, не работает, а вместе с тем и пьет. Наконец 26 июня нынешнего года какие-то «черные худые монахи» принесли «из-за трех морей», вероятно с Афона, еще иконы Божией Матери и святого Пантелея. Пошли крестные ходы, молебны, а время горячее, рабочее... Подмошинский творит и «добрые дела». Так, он устроил в Красном богадельню{352}, о которой я долго старался получить сведения, пока наконец встретил человека, знакомого с нею. Богадельня оказалась просто деревенской избенкой на курьих ножках, быть может, доставшейся ему за долги, и в ней 5заведение для призора дряхлых, увечных и неисцелимых нищих 7 стариков и старух. «Благодетель» понукает их зарабатывать хлеб, а если не хватает, то немного добавляет от себя. Слышал я также, что он раздает бедным полушубки, рукавицы, рубахи и прочее, но злые люди прибавляют, что какая-то родственница, зная его «дела», завещала ему деньги для раздачи бедным, на которые он и покупает всякую рухлядь{353}. Добрые люди умиляются, называют его милостивым, а Дмитрий Иванович посмеивается, тихо повторяя: «и Бог пригодится». Кто же он, этот достойный деятель?
Подмошинский родился в соседнем Островском уезде, где отец его занимался благородной библейской профессией — он был «пастырем стад непорочных»{354}. Эта профессия очевидно была не по душе широкой натуре Дмитрия Ивановича: ему «корабли снились»{355}. Но, зная, что нет пророка в своем отечестве, он, скопив ничтожные средства, переселился в Опочецкий уезд лет 20 назад. Скоро ему представился прекрасный случай: очень выгодно, за несколько тысяч, продавалось прекрасное имение, Станкеева мыза{356}, в 1,5 верстах от пригорода Красного, в населенной и плодородной Красногородской волости. Не имея достаточно средств, Д. И. принужден был купить ее вместе с шурином, известным нам Утретским, и первым деянием его была блестящая коммерческая операция: он провел даже такого выжигу{357} как шурин, сделав купчую на свое имя. Впрочем он не замошенничал деньги, не отказывался возвратить их, но по сие время не успел этого сделать. Став полновластным хозяином Станкеевой мызы, Д. И. открыл лавку и начал раздавать крестьянам под векселя деньги. Операции принесли блестящие результаты, и в настоящее время Подмошинский имеет огромные капиталы, массы земель и 2 тысячи крепостных дворов в лучших волостях: Красногородской, Велейской, Покровской, Сине-Никольской. Трудно верить возможности столь грандиозной эксплуатации, но, получив от волостных правлений сведения о задолженности населения, я убедился, что цифра эта не преувеличена.
Как получились столь завидные результаты? Думаю, не легко. Сильный ум, дьявольская хитрость жестокой натуры, притворство, ханжество и самая наглая изобретательность в хищениях, — все было пущено в ход. Раз только нужда бросала в его лапы крестьянина, он становился рабом Подмошинского навсегда: сейчас пишется вексель на значительно большую против долга сумму, и всегда бессрочный, представляющий Дамоклов меч, который каждую минуту может опуститься, по мановению руки его, и раздавить жертву. Привезенного льна уже не хватает на покрытие долга; художник-кулак все силы употребляет, дабы не выпустить должника: он назначает на лён невысокую цену, относит большую часть его к низшему сорту, обвешивает, опаивает мужика, сует ему деньги, и вексель остается у Подмошинского. Весной крестьянин забирает еще продуктами, конечно дурного качества, по высокой цене; кулак обвешивает его, опять насчитывает; пишется другой вексель, — и жертва опутана с головы до ног. А как только должник становится неисправным{358}, всемогущий исполнительный лист, словно стихия злая, непредотвратимая, отнимает у него все и прежде всего землю, если есть таковая, и хозяин-пахарь становится батраком, семья нищенствует. Замечательно, что Подмошинский всегда ездит сам описывать и продавать имущество, как бы боясь, что другой не всё опишет. И он уже выцарапает всё, что только возможно. При этом происходят невыносимо тяжелые сцены: разоряемые всегда протестуют, что с них вторично взыскивают по векселям, бабы и детишки ревут, защищая последние крохи, умоляют и проклинают Подмошинского. Но он делаете свое; иногда на крепкую брань и даже сильный толчок смиренно отвечает: «прости им, Господи: не ведают, что творят». Сцены бывают до такой степени мучительные, что например В. П. Муфель, пробыв несколько лет судебным приставом, бросил службу, хотя очень нуждался, утверждая, что «нет возможности в последние годы терпеть наглое грабительство, ведь несомненно бываешь убежден, что взыскиваешь вторично, а ничего поделать не можешь». И любопытно, как по его словам, так по словам уполномоченного товарищества, присутствующего при аукционах, крестьяне не жалуются и не плачутся, когда имущество продается за долги товариществу, ибо взыскиваются действительные долги, и все знают, что к такому крайнему средству товарищество прибегает при совершенном неплатеже, да если бы кто решился спорить и отрицать, его уличили бы соседи. Не то происходит при продажах, совершаемых купцами.
Кстати заметим следующее явление: однодеревенцы почти никогда не покупают на аукционах в своем селе, потому что смотрят на это, как на дело недостойное и неприятное. «Дорого платить, говорят, нет нужды, а дешево и купил бы, да стыдно, грешно, не оберешься попреков, слез; каждая корова, которую не может забыть хозяйка, будет мозолить глаза». Если же и купит кто, то хозяева упрашивают отдать назад, присоединяются сердобольные соседи, и купивший должен отдать, если не хочет нажить врагов. Жди потом, когда расплатятся!
Но и роль разрушителя крестьянских хозяйств Подмошинский вероятно нашел скромною. Он, если не одновременно, то вслед за Утретским, понял прелесть скупки отрезов от крестьянских наделов, и широко повел это дело для вящей эксплуатации. Теперь у него более 30 пустошей и наделов. И уж как влез он в крестьянскую землю, никакими силами не выживешь его оттуда; не было примера, чтобы он продал какой-либо клок земли. Сколько раз, интересуясь этим типом, расспрашивал я крестьян, опутанных и не опутанных им, но близко живущих и хорошо знающих его дела, и каждый раз слышал одно и то же.
Вот, например, в Гребеневском товариществе мне показывают группу должников Подмошинского. Среди них обращает на себя внимание мрачное, скорбное лицо Ивана Трофимова из деревни Баранково; и другие невеселы, молчаливы, словно предчувствуют что-то недоброе. Оказывается, ростовщик этот продал всё имущество Ивана Трофимова, и он уже бросил деревню и ушел в город. П. А. Плен вызвал его и уговаривает не падать духом, не отчаиваться, а заводиться вновь хозяйством, обещая поддержку.
— Как же ты, Иван Трофимов, оплошал так? — спрашиваю.
— Чего оплошал? Из последних силов выбивался, жилы все вымотал на пьявицу{359} эту. — И вся тощая фигура его, без кровинки в лице, доказывала лучше слов, какую горькую правду говорил он.
— Чем ты провинился?
— Льну мало возишь, воруешь, говорит, его у меня, другим купцам будто секретом я продаю свой лён. Поспорил маленько. Ну, он приехал с листом и приставом, все дочиста описал, продал на 170 рублей, коровы по 5 рублей шли, — чуть не плача говорит бедняга.
— Сколько ты должен был?
— Нисколько не должен, а он считает 300 рублей.
— Как же это так?
— А так. Я ему, Ироду, льну перевозил страсть. Только прошлый год семячек не хватило, мы брали у него. Так он дал таких, что и не взошли: купил, сказывали, по 90 копеек четверик, а нам ставил по 3 рубля 50 копеек[13]. Малый влез у него в засеку размешать семя, так не устоять — было жарко. Долго ли семени испортиться?{360} Ну, ленку вышло мало, а он говорит, воруешь лён. Все мои векселя представил, по ним давно, значит, уплачено было.
— Неужели в самом деле он представляет оплаченные векселя?
— Вот как перед Богом говорю, правда.
— Верно, не сумлевайся, правда! — подтвердили другие.
— Каково это? Всю жизнь работал в поте лица, хозяйство вел полное, пахарь исправный был, и разорил злодей вконец. — «Бога в тебе нет, Дмитрий Иванович, — говоришь ему, — ведь умирать будешь, пожалей хоть ребяток». А он, окаянный, только крестится да вздыхает. Теперь становись батраком, ребят малолеток по миру распусти{361}. — Он быстро смахнул навернувшуюся слезу. — Ах, жизнь проклятая! И никто не вступится, никому нет дела! — вырвался вопль исстрадавшейся души его.
Взгляните только на эту испитую фигуру{362}, всмотритесь в мрачное, полное отчаяния и жгучей боли лицо, сколько горя и злобы в искривленных чертах его. Подумаешь, до какого ужаса доведен человек.
— И какие это законы у нас, Господи прости! — быстро заговорил внимательно прислушивавшийся до того средних лет крестьянин. Выстриженная макушка и отсутствие лацканов в одежде обличали в нем старообрядца{363}. Это был Кузьма Яковлев из деревни Серебренникова. — Ты говоришь мировому, что долг уплочен, свидетелей выставляешь, а он и слушать не хочет, присуждает взыскать, да и конец.
Ум, меткость речи и горячий тон заинтересовали меня.
— А это потому, что по векселю взыскание бесспорно.
— Обидно, ты уплатил, а с тебя взыскивают опять. Как же это можно? Где же правда?
— И ты видно ему должен?
— Нет, — с достоинством возразил он, — мужичков жалею: так страдают сердешные, и не сказать. У нас в Граинщине{364} по старине живут, народ презрительный{365}, помогаем друг другу по заповеди Христа, такого озорничества{366} нет, и живем слава Богу, а вот эти как мухи в паутину лезут к Подмошинскому.
— А ты знаешь его близко?
— Как не знать? Почитай{367} соседи, сколько лет знаемся.
— Что же, он действительно обижает народ?
— И Боже мой, страшно сказать, какое разорение. Теперь пустошей, наделов сколько поскупил{368} — и не перечесть. Больше 30 пустошей одних. А для чего? Все чтобы мир{369} утеснять. Хочь одна десятина продается, не упустит, и уж как влез только куда, — и начал жать, что и житья народу нет.
— Как же он жмет?
— Всеми средствами. К примеру, купил покосу десятину. Мир говорит: пора косить сено, — а он упирается, не позволяет, время проходит, а он отказывает; терпит, терпит мир да и заплатит аренду такую, что и во сне не снилось. Или скупит обрез, на котором крестьяне пасли бесплатно скот, воспретит выгонять, а куда деться? Выпустят скот, а уж Дмитрий Иванович этого только и ждет; во все глаза смотрит и сейчас выскочит, загонит{370}, да такой наложит штраф раз-другой, что хоть карауль кричи, — прямо грабеж. Жмутся, жмутся мужички, да и запросят как милости, чтобы он сдал им в аренду. Обрез и 10 рублей не стоил бы, а он за него сдерет 100 рублей, да так оплетет, что мир на него только и живет, только и заботы — не обидеть бы хозяина.
— Отчего же мир не купит у него отрез?
— Как бы не так, продаст он! Уж что к нему в лапы попало, не вырвешь: примеру не бывало, чтобы продал хоть кусок земли, какую цену ни давай.
— Да за хорошую цену мог бы продать?
— Ни за какую. Потому опутает мир, так он ему и служит как на барщине. У Подмошинского много покосов, хлеба, лён сеет. И все это засеют, уберут, скосят без копейки свои крепостные{371}. Теперь вот настала хорошая погодка, ждет не дождется мужичок, а тут как раз Дмитрий Иванович шлет: бросай все, иди к хозяину, хоть пропади свое хозяйство. Понадобилось перед Петровым днем{372} навоз возить, выехало в один день 145 конев, а косить вон подле нас на пустошь Негодяево явилось 130 косцов и 60 гребцов{373}, в один день сняли, — любо посмотреть. И так на всех пустошах, которые не сдает. И смей только кто не поехать: сейчас налетит с листом, разорить вконец, чтобы значить порядок был, послушание не ослабло. За то и боятся его взгляда, а слово — закон. И Боже мой, какое имение, боле 2 тысяч хозяйств «занимаются». Графское имение! Да ты посмотри, много ли в России таких графских имений прежде было, а не то что теперь. Теперь графы то в подметки ему не годятся.
— Пасть у него широкая и жадность волчья, — злобно сказал молодой парень. — Он любит ходить в калошах, а мужика загоняет в лапти и из лаптей разувает,{374} — парень даже сплюнул.
— Истинное слово — из лаптей разувает. И никто не пожалеет, никто не вступится за бедный народ! А жадность у человека какая — и Боже мой: все забрал бы себе, весь мир запрятал бы в сундуки. И умирать не собирается. Как только крестьянин широко ноги расставил, — и Кузьма Яковлев живо встает и, расставляя ноги, показывает, как это, — он тут как тут, это, говорит, лишки, это его, и лапу свою сует, подай, говорит, мне; только стиснешь ноги, что руки ему не просунуть, тут уж и он не возьмет{375}. Вот он каков, Дмитрий Иванович. А ласков, смиренен этот змей лютый, по голове гладит, по плечу дружески хлопает и сладко говорит: «Чадо, что ты горюешь?» А как запутал и решил разорить, призывает и грозно объявляет: «Брате, подай землю и иди, куда хочешь».
— И Каин{376} был брат, — саркастически вставляет молодой парень.
— Каин, лютей Каина, — взволнованно заговорил Кузьма Яковлев, и в голосе его послышалась сердечная мстительная нота, — безжалостно убивает братьев! Скажи, друг, ужли{377} закона такого нет, ужли человека такого нет, чтобы вступился за правду, защитил крестьян? Ты бы взглянул на них, мучительная жизнь! Горе бедным! Жалко и смотреть. Они перед ним выслуживаются, как грецкие собачки{378}, а ведь образ-то Божий{379}. Кланяются, по земле валяются, ноги его целуют. Слезы с глаз так и текут. Ведь больно малых ребяток по мирy пущать. Каково разорять-то родителево гнездо? «Пожалей, говорят, не разоряй. Господь тебя наградит». — «Терпи, чадо, вспомни Иова, Господь тебя испытует, грешно роптать{380}», — говорит Дмитрий Иванович. И все это так богобоязненно, по-христиански. Вздыхает, крестится, аспид кровожадный, молитву шепчет, глаза возводит к небу.
Да, это мощный цельный тип хищника. Этот аспид кровожадный крестится одною рукою, а другою в то же время душит запутавшуюся жертву. Он и молится вероятно о ниспослании ему побольше жертв. Ему «и Бог пригодится».
Горячая речь молодого старообрядца производила сильное впечатление и не на одного меня. Столпившиеся крестьяне с напряженным вниманием следили за каждым словом Кузьмы Яковлева. Разнообразные мысли лезут в голову.
— Ну, а скажи, Кузьма Яковлев, — желая сгладить впечатление, обращаюсь к нему, — неужели только наших крестьян, никониан, разоряют Подмошинские, или попадаются в их сети и ваши староверы?{381}
— По совести говорю, во всей Граинщине не сыщешь ни одного старовера, разоренного Подмошинским.
— Да так ли это?
— Вот все свидетели. Да говорю тебе, друг умильный{382}, мы не допустим. Мы живем сугласно и такого сраму у нас не видано.
— А Жигали откуда произошли?
— Что греха таить, — наше отродье. Так ведь мы их выжили и отлучили от веры. Да и Жигали «щепотников»{383} ваших обирали, а своих нет. Сугласием и братскою помощью мы не только ограждаем своих от разорения, но и ваших спасаем, если они идут к нам.
— Как же вы это делаете?
— Даем защиту, выкупаем от разорителей. Мы помогаем идущим к нам, и утесненный у нас скоро оправляется.
Вот в чем должно искать истинные причины крепости и роста старообрядчества. Братское согласие и христианская помощь, — эти именно основы влекут к ним крестьян, не встречающих ни в ком защиты, отданных на грабеж ростовщикам.
Всмотритесь внимательнее в этих ростовщиков без образования, без элементарных нравственных устоев, возросших в школе хищничества. Опасны, страшно вредны эти люди, именующие себя купцами; они не интересуются никаким производством, не имеют ни фабрик, ни заводов, не ведут даже правильной торговли и хотя утверждают, что занимаются коммерцией, но это по простоте называют так самое отъявленное ростовщичество. Живут они исключительно для наживы, и вся цель жизни формулируется так: «разбогатеть возможно больше в возможно короткое время». Эта возвышенная задача жизни оправдывает все средства для ее достижения. Вырабатывается как бы особая мораль: то нравственно, что служит этой цели бытия, что споспешествует скорейшему достижению личного счастья, т. е. наживе. В этой сфере ростовщик замечательно последователен, и нет безнравственных средств, нет таких приемов, перед которыми отступил бы он, если они ведут к цели. Как всегда, и здесь исключительное развитие одной стороны организма атрофирует все другие. Человек становится как бы не человеком, а словно особым созданием — ростовщиком, и все человеческое ему чуждо, даже вредно, ибо идет в разрез с целью жизни. Никакие общественные инстинкты, никакие нравственные принципы, никакое благородство, порядочность, даже религия, не умеряют их. Они постольку религиозны, поскольку это может пригодиться в их мерзких делах. Нажива — вот их Бог; закон для них — прокрустово ложе{384}: они на законном основании творят злодеяния, а власть только призвана служить им, цель их — «3 шкуры драть с мужика», принцип — все средства нравственны. Вся жизнь их направлена к одному, и у них нет более никаких интересов. Сила ума, поистине несокрушимая энергия, дьявольская изобретательность, изумительная творческая деятельность, — все ведет к одному: к наживе с одной стороны, к разорению народа с другой, разрушать — как бы их призвание и профессия. Человек о том только и думает, для того только и живет. Ничего заветного святого человечного, одно грубо животное — драть и жрать... Вырабатывается алчный, жестокий, кровожадный тип. И эта жестокость запечатлевается на всей фигуре, во взгляде, выражении лица, движениях, во всем. Отвратителен, ужасен этот «крещеный» ростовщик: злее, кровожаднее нет не только человека, но даже зверя. Изучая кулака в крупнейших центрах Волги, я уже высказал эту мысль, пораженный, как уроженец юга, знакомый с эксплуатацией евреев, теми необыкновенными качествами хищника, перед которыми бледнеет всякий другой не «крещеный» эксплуататор{385}. Эта жестокость, свирепость, бесконечная разнузданность просто непонятны.
У этих людей окаменело сердце, притуплены душевные порывы; им никогда не доступно чувство сожаления, сострадания; потрясающие сцены людского горя, картины полного разорения народа словно забавляют их, доставляют удовольствие им. Я не слышал примера, чтобы ростовщик умилосердился, пощадил свою жертву, раз решив ее пожрать. Напрасны мольбы страдальцев — ничто не спасет. Как ни больно, но приходится признать как факт — опаснее всего закрывать глаза перед истиной, — что самый злой ростовщик это свой брат, русский крещеный. И замечательно, в то время как инородные эксплуататоры, не ограничиваясь ростовщичеством, ведут действительную торговлю, занимаются промышленностью, служат нередко полезными посредниками, русский, раз занимается ростовщичеством, так уж является чистокровным ростовщиком и, если иногда торгует, или покупает земли, то исключительно с целями ростовщичества.
Не трудно догадаться, какие получаются результаты вследствие этого бесчеловечного разорения. Народ совершенно опутан, закабален; на нем лежит грандиозный неоплатный долг, простираясь в некоторых волостях до нескольких сот тысяч рублей. Все плоды трудов мужика поступают в карманы кулаков, оставляющих на долю труженика самое скудное существование, буквально впроголодь, причем даже хлеб приходится есть пушной, т. е. пополам с мякиной, и, что еще хуже, голод заставляет не дожидаться, пока созреет хлеб, его косят зеленым, просушивают на печках и варят из него зеленую кашицу, имеющую отвратительный вкус и до того вредную, что у непривыкшего от 2—3 ложек начинаются колики, даже рвота. И эту отраву едят дети, и молчаливо мрут эти жертвы людской жестокости и ненормальности условий, едва не поголовно!
Платежные силы населения окончательно подрываются в корне, продовольственный долг громадный, земские сборы поступают так плохо, что все служащие не получают жалованья 5—6 месяцев; это наконец побудило земское собрание ходатайствовать перед правительством о значительных займах, ибо функции земства могут совсем остановиться там, где разгулялось хищничество. Казенные подати, благодаря энергии полиции, пока кое-как поступают, но в близком будущем никакие меры не помогут.
Из любопытной книги женщины-врача А. Шульц[14], оканчивающейся, к сожалению, 1881 годом (именно 80-ые годы особенно тяжелы для народа), оказывается, что за 1881 г. в 9 приходах рождаемость ниже смертности: родилось 1053, умерло 1358 человек!
Какое зловещее роковое будущее ожидает нашу родину! Есть отчего прийти в ужас...
Несомненно, ростовщики — самая гнойная язва нашего времени, быстро растущая и все более охватывающая организм, и не сегодня-завтра государству, если не в видах человеколюбия и великодушия, то в интересах фиска{386} и собственного достоинства, придется вступить в самую решительную, беспощадную борьбу с ростовщичеством и грабежом, подтачивающим основы государственности. И будет эта борьба упорна и тяжела, но зато на страницы истории впишется новое славное «19 февраля»...