В 1875 г. землевладелец Порховского уезда Псковской губернии Н. Н. Пантелеев завещал около миллиона рублей на досрочный выкуп крестьянских наделов. Благодаря этому дару, в 1882 г. 294 селения по жребию стали собственниками надельных земель, т. е. перешли в то состояние, в котором, согласно Положениям 19 февраля, в недалеком будущем очутилась бы вся Россия. Весьма понятно, такой исключительный по размерам и значению опыт, столь редкий в экономической жизни, не мог не привлечь к себе внимания тех, кому дорога будущность родины. Право полной собственности на наделы, с приближением к концу выкупной операции, вызывало тревожные мысли, сулило ломку самых основных устоев народной и государственной жизни, угрожая разрушением крестьянского землевладения, этого драгоценнейшего и мудрейшего дара Царя-Освободителя народу.{387}
Интерес к этому социально-экономическому опыту усугублялся попадавшимися в печати сведениями о продаже облагодетельствованными крестьянами своих земель. В виду крайней недостаточности и ничтожности появлявшихся сведений, Императорское Вольное Экономическое Общество в 1889 г. командировало меня, с целью произвести подробное местное обследование, сделав все, что можно было, для успешности возложенной на меня задачи.
Летом 1889 г. я отправился в Порховский уезд, заехав предварительно в Псков. Собрав в губернских учреждениях необходимые сведения и заручившись некоторыми бумагами, я с ночным поездом двинулся на станцию Новоселье, от которой 60 верст{388} до Порхова. Весь вагон спал мертвым сном, только мой сосед бодрствовал. Это был коренастый старик лет за 60, с прекрасной белой бородой, высоким лбом, умным и необычайно благообразным выражением лица. Он общителен, словоохотлив и по-видимому очень религиозен: часто крестится и постоянно призывает имя Божие. Не успел я еще и усесться, как он забросал меня обычными вопросами, и между нами завязался оживленный разговор.
— Куда, батюшка, едете?
— В Порхов.
— А сами будете порховские?
— Нет, я из Пскова.
— Что ж, по коммерческой части состоите и по каким делам в Порхов?
— Так, маленькое свое дело, а в Пскове я учителем.
— Доброе, батюшка, святое дело — махоньких деточек в Христовой вере возрастить. — При этом он, сняв шапку, трижды истово перекрестился.
Мой собеседник подробно ознакомил меня и со своей личностью. Он — землевладелец Опочецкого уезда, честным трудом составивший{389} свои средства, имеет не мало коммерческих дел и по одному из них едет также в Порхов. За разговором мы незаметно подъехали к станции Новоселье.
— А что, друг любезный, не поехать ли нам вместе? И веселее будет — ведь 60 верст тащиться, да и выгоднее по-коммерчески, денежки счет любят.
— Не знаю, удобно ли будет, — отвечаю, — может, вещей много?
— Где там? Как есть ничего не взял кроме теплого пальто. Господь поможет, любо{390} доедем.
Через час мы уже мчались на бойкой тройке. Чудное июньское утро. Природа как бы оцепенела. Ни облачка, ни ветерка. Только колокольчики нашей тройки прерывали торжественную тишину. Легко на душе, жадно вдыхает грудь влажный аромат лугов и лесов.
Когда въезжаешь в незнакомую местность, то первый человек, с которым начинаешь говорить по интересующим вопросам — ямщик. Словоохотливость и толковость нашего ямщика вызывали на оживленный разговор.
— Читал я в газетах, — говорю между прочим, — что у вас тут добрый барин большое благодеяние сделал крестьянству, пожертвовал миллион на выкуп наделов.
— Как же? Николай Николаевич Пантелеев! Верно, верно. Сколько народу теперь в казну за землю ничего не платит.
— Ну и что же, хорошо живут они? Разбогатели небось?
— Где там! Одно разорение вышло. Сколько православных по миру-то пущено{391} — страсть.
— Как же это? Ведь ты говоришь, что им большое облегчение сделано.
— А вот поди ж ты, бедность обовладала. Крестьянство словно-бы не то стало, ослабело. Хуже прежнего стали жить.
— Не может быть?
— Верно тебе говорю. Поезжай по уезду, как разоренная деревня, — так Пантелеевы. Уж это не сумлевайся{392}.
— Правда, истинная правда! — заговорил мой спутник. Народ слаб стал. Пьянство их губит — вот что. Пьяницы, разбойники! Ты им добро делаешь, по заповеди Христа, а они тебе злом отвечают! Из кабака не выходят, церковь забыли. За грехи нас Господь карает. Бога мы забыли. — Сняв шапку и перекрестившись, он продолжал. — Вот и у нас в Опочецком уезде был такой же случай. Барыня одна, добрая такая, как бишь ее, дай Бог памяти.... Да, может, Вы читали в газетах? Благодеяние сделала: отдала по дарственной крестьянам землю.
— Это графиня А. М. Олсуфьева?
— Она, она! — собеседник с удивлением взглянул на меня. Лошади шли тихо, ямщик обернулся к нам. — Так вот нет, чтобы жить по-божески, эти пьяницы и разбойники пропили землю и стали нищими...
— Позвольте однако Вам сказать, — не утерпев, остановил я соседа, — там крестьяне не виноваты. Ведь их смутил и разорил злейший ростовщик и гнусный разоритель... Подмошинский.
— Батюшка, за что же Вы ругаете? — всплеснул руками сосед, — да ведь я и есть сам Подмошинский.
С минуту мы с удивлением смотрели друг на друга.
— Ну, оказия! — усмехнулся ямщик.
— Так это ты сам и есть! Это ты так-то меня расписал. Теперь я догадался. Читали, читали мне. Ну, друг, разделал же ты меня.
Тягостные минуты переживал я. Сколько приходилось мне по России объясняться с кулаками, сколько жёстких сцен было с ними, но никогда не испытывал некоторого угрызения совести. Мне было страшно неловко. Я проклинал этот странный случай, проклинал свою недогадливость: хотя изучая Опочецкий уезд, я не видал господина Подмошинского, но внешность его хорошо была мне известна. Белые, как снег, седины и необычайное благообразие лица, при удивительной неожиданности, были как бы укором мне.
— Ради Бога простите меня, Дмитрий Иванович, за мои неосторожные слова.
— Что ты, что ты, друг! Ты все верно описал, так все и было. Только крестьян-то ты напрасно жалеешь. Пьяницы и грабители они. А я-то чем же виноват? Не мне продали бы, так другой бы купил. Все равно уж они моты и землю пропили бы.
Ямщик тронул, лошади понесли. Мы подъезжали к станции.
— Знаете, Дмитрий Иванович, не лучше ли нам дальше ехать отдельно?
— И, что ты? Я так рад тебе. Будь друг, поедем вместе. А в Опочку приедешь, беспременно заезжай ко мне, дорогой гость будешь.
Порховский уезд по интересующему нас вопросу резко разделяется на 2 части. В восточной, граничащей на западе с Порховом и посадом Сольцами на восточной границе, ростовщичество сильно развилось, приняв колоссальные размеры, и вылилось в чудовищные формы. В юго-западной и особенно западной части уезда дело стоит иначе. Здесь ростовщичество не имеет такого характера, развитие и роль его сравнительно ничтожны. Вникая в причины этого явления, я не мог не заметить их, они били в глаза. Дело в том, что восточная половина характеризуется громадным развитием купеческого землевладения. Имения князей Голицыных, графа Апраксина, генерала Аничкова, Новосильцева, Назимова, Бороздина, Арсеньева, Балавенского, Скобельцыных, Балкашина, Несветевича и т. д. — таков бесконечный мартиролог дворянского землевладения в этой части уезда. И теперь оно влачит жалкое существование, за исключением 2—3 крупных помещиков вроде сенатора С. А. Мордвинова. Зато на этой ниве возросли такие ландлорды, как братья Ванюковы, владеющие десятками тысяч десятин. А за ними идет целая стая пореформенных помещиков — Лебедевых, Баговских, Хорошавиных, Дуевых, Бычковых, Катовых, Халуевых и т. д. Крестьяне не находят кредита ни у дворян, ни у крупных купцов, ведущих широкую льняную торговлю, и потому они брошены в руки мелких, самых злейших ростовщиков, часто безграмотных крестьян. В западной и юго-западной части уезда дворянское землевладение сохранилось без заметного ущерба, а купеческое не играет выдающейся роли. Крестьяне находят достаточный кредит на условиях, часто хотя и нелегких, но без злоупотреблений со стороны кредиторов.
Благодаря любезному содействию губернатора и уездного предводителя графа С. А. Строганова, выработанные мною вопросные листки и формы таблиц и ведомостей были разосланы по всем волостным правлениям, которые должны были в назначенный срок доставить требуемые сведения. В то же время, разъезжая по уезду, я проверял делавшиеся выписки из волостных книг. Вместе с тем мне было предоставлено право созывать сельские сходы; при помощи их я составлял подробные подворные описи, которые давали возможность проверять не только представляемые мне волостными правлениями сведения, но даже позволяли судить о полноте волостных книг. Наконец с большими усилиями удалось достать и данные одного нотариуса за 2 года.
Весьма понятно, что почти все внимание я посвятил именно западной части уезда, где так пышно расцвело ростовщичество. Мое появление здесь сильно озадачило представителей этой приятной профессии. Переполох произошел сильнейший. Слишком неразборчивые герои наживы не на шутку перетрусили. В глубине души они конечно сознавали, до какой степени зарвались в своем промысле и естественно опасались, чтобы их делишки не всплыли на свет Божий. Это заставило их принять разнообразные и решительные меры, с целью скрыть или замаскировать размер и особенно характер и способы их деятельности. Они убеждали крестьян не давать мне правдивых показаний, обещая всякие льготы и уступки, они угрожали беспощадным разорением ослушникам, заставляя в том же духе действовать и волостные правления. Словом, они сделали все, чтобы воспрепятствовать мне добиться истины. Мало того, они незаметно пробирались на самые сходы, и тем окончательно замыкали уста своих должников. Приходилось употреблять огромные усилия, чтобы заставить крестьян показывать{393} откровенно. Опрос домохозяев идет успешно, пока дело не коснулось кредита. Здесь крестьяне все забывают и или совсем отрицают задолженность свою, или сильно умаляют ее, скрывая условия займа. Это упорное запирательство вынуждало постоянно прибегать к уличению во лжи, путем предъявления данных из книг волостных правлений. Не всегда помогало и это средство. И сколько раз, выведенный из терпения, я прекращал опрос домохозяев и проливал потоки красноречия, чтобы убедить показывать по правде. В 2 селениях ничто не помогло, я так выехал из них, не добившись правдивых показаний. Но вообще я достигал в короткое время самых искренних отношений и расположения крестьян. Недоверие, робость исчезали. И тут не хватало никаких сил записать, запомнить множество подробностей, нередко характерных и важных. Душа народа раскрывалась во всю ширину. Предупреждались мои желания, угадывались мысли, нередко даже большие сходы, как Плосково, Дубровы, Кривуха и прочие, встречавшие меня прямо враждебно, угрожающе, провожали из села, поголовно стоя на коленях, благословляя меня. Громадный Плосковский сход не вставал с колен все время, пока видна была моя телега. 10 селений Рельбицкой волости, заложившие в городском банке свои наделы, прислали мне впоследствии прилагаемый адрес{394}.[15]
Благодарный, душевный народ! Как велик ты в своей простоте и как прост в своем величии! О, если бы те, которые видят в тебе разнузданного зверя и мошенника, хотя несколько были похожи на тебя!..
Я не намерен описывать мое путешествие. Остановлюсь только на нескольких сценках.
В селе Илемно Запольской волости пришлось собрать сход в обширной избе, так как во время моего приезда шли проливные дожди. Только что объяснил крестьянам цель моего приезда, как в избу вошел благообразный видом купец и, поклонившись, сел на лавку.
— Что вам угодно? — спрашиваю его.
— На сход пришел.
— Вы разве здешний крестьянин?
— Как же-с. Афонасий Иванович Бычок.
— Но ведь вы купец?
— Точно, плачу гильдию, но и в обществе состою.
— Так как вы купец, то позвольте вас просить удалиться отсюда.{395}
— Зачем же это? Я не мешаю. Что же, вы хотите лишить меня прав что ли?
— Никаких прав не могу вас лишить, но так как вы кредитуете многих крестьян, то я желаю расспросить их в отсутствии вас.
— Вот потому то я и пришел, чтобы они не налгали и не ввели вас в ошибки.
— Чувствительно благодарен за ваши заботы обо мне, но я сумею различить ложь от правды и без вашей помощи, а потому повторяю мою просьбу — уйдите отсюда.
— Нет, этого нельзя. Я имею право быть на сходе.
— И имейте, только этот сход собран для меня, и я прошу вас удалиться.
Продолжая возражать, господин Бычок сел, не выказывая желания уйти со схода. Пришлось прибегнуть к волостному старшине, который и удалил его. Моя настойчивость объяснялась тем, что господин Бычок — один из злейших ростовщиков, и в присутствии его я не добился бы ничего от схода. Подобные сцены бывали нередко.
Особенно памятна мне подворная опись села Любонеги. Небольшое селение растянулось в длинную улицу — с одной стороны дома, с другой садики, огороды и разные хозяйственные постройки. Праздничная деревенская картина нарушалась событием незаурядным. Одна изба, судя по состоянию усадьбы, исправного хозяина, разрушена до основания. Стены ее, полы, потолки и прочее суетливо укладывались по-видимому приезжими крестьянами на дроги{396} и телеги. Над развалинами металась, громко рыдая, молодая женщина, четверо детей надрывались в слезах, хватаясь за платье матери. В стороне стоял видный крестьянин и как-то безучастно тупо смотрел на разрушенное родное пепелище. Но эта видимая безучастность противоречила с мрачным лицом, с мстительным блеском глаз. Минуту я с недоумением глядел на эту картину. Зловещее противоречие представляла она с тишиной природы, с влажным утром, с безоблачным небом, с которого приветливо сияло солнце.
— Это твоя изба? — обращаюсь к хозяину.
— Была моя.
— Что же, ты ее переносишь на другое место?
— Известно, на другое — продал.
— Как, сам продал?
— Ироды вынудили, — как-то прохрипел он. — Что же, ждать когда пристав продаст? Так с аукциона она пойдет за 5 рублей.
— Как же ты будешь зиму? Ведь у тебя дети?
— Как! Знамо как — по чужим углам скитаться. Что поделаешь? Где защиту найдешь? — Лицо его злобно искривилось, на глазах, полных ненависти, показались слезы. — Вот до чего доводят анафемы!...
Из расспросов на сходе я узнал потом следующее. Этот крестьянин, Иван Прокофьев, должен был крестьянину деревни Замошек Петру Сергееву Булке по векселю, данному в 1889 г., 20 рублей; в счет его взял 1 пуд ржаной муки, денег не получал. Иван Прокофьев хвастал, говорит сход, "нашел благодетеля, не берет расписки в 105 рублей, а взял в 50 только". Все село вышло встречать счастливца, когда он приехал от благодетеля с товаром, но "наш Иван, повеся нос, показывал 1 пуд муки, да и то такой дрянной, что хуже нельзя быть. Поехал в другой раз, опять все вышли его встречать, но он объяснил, что Булка ничего не дал. Дорогонько обошлась мука, у бедняги слезы текли". Еще был должен Михаилу Исакову 22 рублей, а расписка писана в 105 рублей; в 1883 г. уплатил льном на 14 рублей, а за остальное Исаков взял без суда корову, за что приплатил ему 6 рублей 50 копеек. Без лошади, без коровы, продал избу на снос за 35 рублей для жизненного продовольствия.
Пока собирался сход, я спросил шедших с чем-то в поле девочек 6—7 лет, куда они идут.
— А на барщину{397}! — ответили они как-то не по-детски спокойно.
— Как на барщину? На какую барщину? — невольно переспросил я.
— А в поле на барщину.
С тем же вопросом я обратился к въезжавшим в то же время из поля в село взрослым парню и девке и получил тот же ответ.
— Что же это у вас за барщина? — спрашиваю сход.
— Так уж у нас стар и млад называет. Вот что было прежде при крепостном, так теперь тяжелее еще донимает нас эта барщина на благодетелей-богачей. Господа то хоть кормили на барщине, а теперь вон девочки обед понесли бабам на сенокос Михайлы Исакова.
Словоохотливость схода как-то сразу пресеклась. Крестьяне бросали тревожные взгляды на угол соседнего дома. Убеждения показывать правду напрасны. Наконец отправляюсь взглянуть за таинственный угол, из-за которого быстро выходит и направляется по улице в противоположную сторону не то зажиточный крестьянин, не то купец. Догоняю его. На сходе мертвая тишина.
— Ты кто такой?
— Крестьянин Михайло Исаков.
— А, очень рад, так вот ты каков! Слыхал, много слыхал о твоих делах. Далеко отсюда тебе следовало бы быть... и т. д. полилась негодующая речь.
Предо мною стоял без шапки злейший ростовщик. Ему с немногим 30 лет. Смуглое мрачное лицо его, с редкою растительностью, представлялось необыкновенно характерным. Оно запечатлелось в моей памяти. Я никогда не видал человека, созданного по образу и подобно Божию, на челе которого так удивительно ясно положена печать Каина. Маленькие злые глаза со зловещим огоньком беспокойно бегали, словно преследуемые каким-то видением; тонкий горбатый нос, пригнутый книзу, маленький рот, — все это поразительно напоминало хищную птицу, питающуюся человеческою кровью.
— Ваше... Ваше... Высокопревосходительство... — лепетал, дрожа ростовщик, — помилосердствуйте, не губите навек...
— Да, первый раз в жизни сожалею, что не могу погубить человека, немедленно погубил бы, если бы в моей власти было, — отвечаю я.
Никогда не испытывал более гадливого чувства.
Сцена эта произвела впечатление на крестьян, но ненадолго. Задолженность ростовщикам скрывалась. Выведенный наконец из терпения, я распустил сход и приказал запрягать лошадей.
— Не хотите правду говорить, силой не могу вас заставить. Для вас же хуже. Императорское Вольно-Экономическое Общество сильно, оно имеет в своем составе сенаторов, даже министров. Оно много делает пользы крестьянству. Меня прислали, чтобы посмотреть, нельзя ли помочь вам, облегчить вашу участь. А вы со мною говорите, как недостойные люди, как лгуны. Вам ни в одном слове нельзя верить. Так и запишу, и доложу Императорскому Обществу.
Подобные доводы, к которым в крайних случаях приходилось прибегать, производили сильное действие на крестьян. А из Любонеги не хотелось уехать, не добившись правды. Сход заколыхался, зашумел. Я отошел в сторону. По-видимому мир раскололся на две партии. Одна требовала, чтобы показания делались правдиво, другая указывала на то, что ростовщики отомстят за правду. Слышались обоюдные упреки, перебранка. Я уже садился в телегу, когда ко мне пришла депутация с просьбой остаться и с обещанием показывать одну правду. При этом один старик отвел меня в сторону и сообщил, что мир боится двух односельчан как ростовщических шпионов. Указанных крестьян я тотчас отправил с письмами: одного в волость, другого к старосте в отдаленное село. Это совсем ободрило крестьян и развязало их языки.
Между тем солнце уже сильно жгло, пришлось переместиться в садик. Под густою яблоней поставили стол и скамью, перенесли бумаги. Мы с писарем уселись за стол. Крестьяне стеною стали вокруг, ближайшие сели на траве. Я опрашиваю по выработанным вопросам; писарь, под моим непрерывным контролем, записывает ответы. Часа полтора дело идет прекрасно, не вызывая сомнений. Но затем красноречие миpa меркнет, словоохотливость исчезает. Нет возможности добиться правды о кредите и ростовщичестве. Опять с миром распря, укоры. В ответ раздаются из толпы глухие голоса:
— Ты уедешь, а нам-то здесь оставаться.
Я уже приказываю писарю уложить бумаги, как сидящий у моих ног крестьянин, толкнув меня, едва слышно сказал:
— Прошка здесь.
Сделав вид, что ничего не слыхал, я через минуту встал и выйдя из толпы, увидал лежащим на траве уже известного мне ростовщика, Прокофия Исакова. Михаил Исаков, понятно, не посмел явиться вторично, присные{398} же его удалены из села, и вот явился на смену родной братец, с тем чтобы присутствием своим закрыть рот крестьянам. Удалив из села без особой галантности незваного гостя, я снова обратился к миру, совсем развеселившемуся. Крестьяне много смеялись, особенно вспоминая сцену, как на четвереньках подкрадывался к сходу Прошка, боясь, что я увижу его. Бояться же раскрытия правды они имели серьезные основания, так как эти милые ребята натворили здесь много дел, за которые в другом государстве они могли отправиться в места более чем отдаленные{399}.
Вот например какие факты мне пришлось узнать от схода.
Иван Степанов должен по займу умершего отца лет пять назад крестьянину деревни Залесья, Павлу Васильеву Катову, 50 рублей по расписке в 115 рублей. Нужно заметить, что отец Ивана был честнейший и едва ли не самый состоятельный домохозяин в селе. Сироты, из которых старшему, Ивану, было 19 лет, и мать-вдова отличаются удивительным терпением и покорностью судьбе, при полном конечно непонимании кредитных сделок. Эта беззащитная и состоятельная семья была лакомым куском для ростовщика, и он стал разорять ее даже помимо суда, своим решением и руками. Увидал он, например, проездом в поле пашущего Ивана.
— Чья это у тебя лошадь? — спрашиваете его.
— Наша, от отца осталась.
— Э, какая важная! На что тебе, дружище, такая лошадь? Не по карману, брате. Купи себе попроще, а эту я возьму за долг.
Иван в ноги ему{400}:
— Не обидь, дядя Павел, сирот беззащитных.
— Что ты, что ты, друг, будь покоен. Зачем обижать! Должен, нужно платить.
С этими словами здесь же в поле выпряг и увел к себе лошадь, которую продал через неделю за 120 рублей. Иван в слезах в виду всего миpa принес соху на плечах. На следующий год Катов взял также без суда корову — 30 рублей, 5 возов сена по 5 рублей, воз и 3 воза соломы по 2 рубля воз; сосед Иван Николаев давал 6 рублей за нее, но Иван Степанов отказался: надо везти Катову, приказал тот. В 1888 г. снес 20 рублей денег, корову отдал, 30 рублей, весной 1888 г. Катов 11 гусей с поля погнал к себе, по 3 рубля пара; сукна-кастора{401} по 3 рубля из Петербурга 4,5 аршина{402} также взял из дома. Зимой Иван свез ростовщику 4 куля овса по 3 рубля, головиц{403} для корма гусей 3 мешка, 3 рубля куль, весной 1889 г. свез 4 воза соломы по 2 рубля. И после всего этого открытого на глазах у всех разорения, долгу все считается 115 рублей. Исполнительный лист ростовщик получил на весь долг. Дровни увидит Катов и те уберет{404}, говорит мир.
Этот грабеж четырех беззащитных сирот и вдовы нагнал такой ужас и отчаяние, что Иван решил повеситься. Его вынули своевременно из петли и на сходе усовещевали{405} не отчаиваться, побояться Бога, «Господь милостив, — говорили, — поправишься, пожалей мальцов и старуху». Иван тихий, замечательно покорный человек и по показаниям мира честнейший и самый работящий во всей округе. «Такого трудника{406} в волости не сыщешь». Иван ушел из деревни и нанялся в работники, высылая семье скромный заработок на прожитье и уплату процентов тому же Катову. Совершенно разорив чуть ли не самую зажиточную семью в селении, получив сумму в 3—4 раза большую долга, Катов предъявил иск все на те же 115 рублей, «чрез что описано все принадлежащее мне, — пишет вдова, — имущество как движимое, так и недвижимое, и кроме того выручено господином Судебным Приставом ранее от продажи на сумму 24 рубля 30 копеек, так что я, просительница, в настоящее время при малолетних детях осталась без всяких средств к существованию. Я обратилась к председателю Порховского Мирового Съезда о неправильном производстве описи, а равно и подано прошение к Мировому Судье 2-го участка, но никакого результата не могла получить; притом деньгами уплачено Приставу 10 рублей».
3 марта 1890 г. ко мне явился Иван и, рыдая, рассказал и представил документы о том, что 30 января при Порховском мировом съезде продан сдворок-усадьба со всеми постройками{407} за 28 рублей; купил все тот же Катов. А между тем по страховому листу{408} одна изба оценена в 75 рублей. Катову за усадьбу уже дают 300 рублей. В приговоре сельского схода читаем:
«1890 года января 26 дня... так как мы известны все общество, в течение четырех лет в виду нашем Катов брал с Афимьи Ивановой и с Ивана Степанова в уплату за долг три сажени сена{409}, 200 кубачей соломы{410}, 1 черную корову, еще карюю лошадь не менее 100 или 90 рублей, еще дано Катову за долг красная корова, 4 куля овса{411}, 4 аршина драпу{412}, 11 штук гусей, в прошлом году 200 кубачей соломы, а деньгами нам неизвестна уплата, и о чём постановили настоящим приговором и покорнейше просим Ваше Высокородие (Председателя Мирового Съезда) сделать законную защиту, не оставить малолетних сирот без последствия{413}, отменить продажу незаконного иска Павла Катова».
Невыносимо тяжело смотреть на Ивана. «Не найду защиты, — говорит он, — опять руки на себя наложу. Лучше уж разом покончить, чем всю жизнь жилы будут тянуть. Господь простит! Всю жизнь будешь биться рабом. Матушка все глаза выплакала. Слегла, не перенести ей горя». И к прискорбию, Иван прав: разорив вконец его, Катов все-таки имеет вексель на 87 рублей, за вычетом из 115 рублей 28, вырученных на аукционе. Все хлопоты Ивана ни к чему не привели{414} и он, на правах пролетария{415}, проживает в Петербурге.[16]
Василий Максимов был должен Михаилу Исакову по расписке в 50 рублей. 1-й год привез льна 30 пудов{416}, после сдачи льна осталось 17 рублей, на следующий год за расписку описано имущество: двор, сено, корова, и в день продажи сняли с него шубу, он было спрятался и «ревел как боров»{417}, когда сдирали с него шубу, не давался. За имущество брат внес деньги 30 рублей, а остальные, продав землю, послал судебному приставу Кулешевичу и этим кончил расчет. Состоит должен мещанке Аксинье Никифоровой 9 рублей, а расписка в 105 рублей. «Волосы оборву, а разочтусь», — говорил Василий Максимов.
Степан Аникиев должен Прокофию Исакову 150 рублей по распискам, первая лет около 10 назад в 105 рублей и 2-я в 105 рублей, в оба раза брал не деньгами, а товарами; 4 года назад выдана 3-я расписка в 125 рублей, по которой ничего не брано, и Исаков сказал, что он ее потерял. В счет долга отвез льна 3 берковца 6 пудов{418} по 25, 24 и 21 рубля, дано Исаковым деньгами 20 рублей и на праздник 10 рублей. 10 лет Аникиев возит за эти расписки по 12 и более берковцев{419} льна и мер по 100{420} семя, 1,5 рубля мера. Иван Николаев продавал по 22 рубля четверть{421}, а Исаков считал по 9 и 10 рублей. Сколько должен, не знает.
Александр Тимофеев сказал, что отцом покойником выдана расписка в 105 рублей, а взято 25 рублей и к празднику брали немного. По выходе из службы в 1888 г. мать сказала, что должна Исакову 30 рублей, в счет этих денег свез 18 пудов{422} льна и 37 рублей, затем 6,5 пудов{423} семя, цена неизвестна, самое плохое 1 рубль пуд; при сдаче льна выговорено полведра водки{424} и 30 фунтов{425} пшеничной муки. Расписка в 105 рублей предъявлена мировому судье и постановлено заочным решением взыскать. «Спасибо Батюшке Царю, что шинель дал{426}, ничего себе не сшил по милости Исакова. И лето, и зиму, хоть какие морозы, всё в одной шинели. Слава Богу, хоть цареву шинель не сорвут».
Иван Григорьев был должен Михаилу Исакову 4 года назад по расписке в 105 рублей, в счет которой взял 10 сельдей, 1 пуд{427} семя, одним словом забрано на 20 рублей. Свезено 6 берковцев{428} льна по 14 рублей, а в других местностях было по 20—18 рублей, 4 пары гусей отданы Исакову в гостинец{429}. «Стыдно тебе о гусях поминать, — сказал он, — это в гостинцы». Исполнительный лист получен в 70 рублей.
Приведенными примерами не исчерпывается задолженность села Любонеги, так как оказалось, здесь все крестьяне задолжены и на значительные суммы. В моей книге приведено большое число данных, взятых из подворных описей{430} по многим селениям, из которых Любонега берется здесь только для примера.
***
Наиболее важное значение в смысле закабаления и разорения крестьян играет земля, на которую капитал в последние годы ведет энергическую атаку. Ростовщики скупают массы земель и целыми имениями, и отдельными частями, особенно стремятся захватить отрезы, или такие участки, которые отличаются неправильною формой, вдаваясь клиньями в поля крестьян. Чем более по соседству последних, тем большую ценность имеет в их глазах земля. И как только засел кулак в подобном «имении», начинается война с соседями, организованная облава их. Начались потравы, порубки, штрафы и тягание по судам, пока крестьяне не обратятся в крепостных. Кулак не окапывается, не огораживается, а только расставляет сети для своих жертв. На слезы и мольбы хищник нагло смеется миру в глаза, говоря: «Вам беды, нам обеды». С теми же целями он скупает чересполосные клочки общественных земель. Не культурные хозяйственные соображения руководят им, а единственно безумное обогащение посредством разорения крестьян. Вот скупил он несколько наделов. Казалось бы, первое, чего он должен домогаться — это выдела приобретенной земли к одному месту. На самом деле этого совсем не замечается. Ростовщик преспокойно оставляет землю в составе общественного надела. В этом его система, его сила над миром, — так он скорее поработит крестьян. И такой порядок повсеместен. В Порховском уезде из 700—800 случаев продаж надельных земель только 2—3 прошения поступили в крестьянское присутствие{431} о выделе приобретенных наделов. Остальные находят за лучшее не выделяться из состава общинного землевладения.
Данные волостных правлений говорят, что в огромном большинстве покупщиками надельных земель являются однодеревенцы, изредка и мещане, или крестьяне из других селений. Но слово крестьянин в настоящее время далеко не однородное понятие. Крестьянин-земледелец — это одно, крестьянин-ростовщик, лавочник, кабатчик — это другое. Кроме того, некоторые ростовщики именуют себя крестьянами, платя в то же время гильдейские пошлины, таковы, например, в селении Илемно А. Ив. Бычок, Яков Лаврентьев, Халуев из села Дна, Дуев и другие. Данные подворной описи представляют некоторые разъяснения этого вопроса. В 81 случае отчуждения земель мною определены личности покупщиков. Оказалось, крестьяне-земледельцы приобрели наделы только в 25, а кабатчики и кулаки в 56 случаях, т. е. только 1/3 часть проданной земли идет в пользу пахаря, а 2/3 приобретаются деревенской буржуазией. Это отношение не должно казаться странным, так как речь идет не о количестве лиц покупателей, а о случаях отчуждения, которых приходится по несколько на одного скупщика. В состав этого почтенного сословия входят, впрочем, не одни крестьяне — это группа всесословная, в ней найдется 2 дворянина, несколько купцов, немало мещан, есть старшины, даже урядники и волостные писаря, но главный контингент конечно крестьяне. Эта деревенская буржуазия скупает не одни наделы, но и значительное количество сдворков. Земли они сдают в аренду, становясь рентьерами{432}, усадьбы же нужны для специальной цели — открытия кабаков.
Подворная опись представляет по этому вопросу следующие точные данные: в селе Березке продано 15% надельной земли, в селе Заречье 18%, в Лукоме и Ручейках по 19%, а в больших селениях Илемно 40,3%, Кривухе продано заложено более 45%. Другие селения заложили в Городской Банк и продали от 60 до 100% надельных земель. Купец П. В. Лебедев скупил в соседнем со своим имением селении Скуграх Дновской волости 7 сдворков со всеми постройками. Крестьянин деревни Залеменья Иван Дмитриев приобрел в Заречье Запольской волости 6,5 наделов. В деревне Любонеге Дновской волости односелец Иван Николаев скупил 7 наделов. В Ручейках скуплено крестьянином деревни Староселья Михайлом Исаковым и Солецким мещанином Селюгиным 6 наделов. В Лукоме почти все 130 отчужденных десятин перешли в руки ростовщиков. То же в Кривухе. В Илемне, где продано 105 и заложено 20 десятин, временный купец, он же крестьянин, Андрей Иванов Бычок скупил до 75 десятин, и т. д. Мелких же скупок мещанами много. Все эти случаи имеют место только в исследованных мною селениях. То же происходит и в других.
Таким образом, прошло всего несколько лет со времени выкупа на капитал господина Пантелеева, как уже огромный процент приобретенных в собственность земель в некоторых селениях очутился в руках скупщиков. Крестьяне теперь вполне поняли роковую ошибку, и горькие сетования и жалобы их приходилось слышать почти повсеместно, особенно в больших селениях. По-видимому, они поддались той мысли, что, несмотря на продажу надела, можно во всякое время переделить земли между однообщественниками, что и высказывали мне с полным убеждением{433}.
К чему может вести дальнейшее отчуждение, характерный пример представляют два селения — Детково Ясенской волости и Чащицы Кривухинской, вышедшие до освобождения крестьян на льготный выкуп первое и на дар второе. Община и крестьянское землевладение здесь почти совершенно разрушены. Приведу в пример Чащицы.
Господин Овцин подарил около 280 десятин своим крепостным. С последними, по свидетельству волостного правления, произошло следующее: после смерти Якова Гаврилова земля перешла по наследству сыновьям его, которые и владеют по настоящее время. По смерти Андрея Гаврилова земля перешла сыну его, Ивану Андрееву, а затем сыну его, Антипу Иванову. Наделы Ефима Гаврилова достались по наследству детям его: Конону, Марфе и Екатерине Ефимовым, за долг которых в сумме 1000 рублей крестьянин Тихон Константинов купил их с публичного торга, произведенного при Порховском мировом съезде в 1879 году. Макей Андреев еще при жизни продал часть земли купцу Александру Богданову и Авдотье Кожиновой. После смерти Луки Евстафьева наделы достались сыновьям его, Григорию и Хрисанфу Лукиным; Григорий свою часть продал Авдотье Кожиновой и купцу Александру Богданову, а часть Хрисанфа Лукина впоследствии перешла Марье Ильиной. Земля Василия Андреева досталась сыну его, Федоту Васильеву, который продал ее Варфоломею Тимофееву и Авдотье Кожиновой, а оставшееся сдворочное место в количестве 1,5 десятин досталось Авдотье и Аксинье Федотовым. Архип Яковлев при жизни своей продал полевую землю Антипу Иванову, а оставшееся сдворочное место перешло по наследству дочери его, Прасковье Архиповой. Наделы Ивана Яковлева достались по наследству Екатерине Яковлевой, которая продала Ивану Андрееву, а Иван Андреев продал купцу А. Богданову. В каком количестве вся означенная земля переходила из рук в руки, т. е. от одного к другому, сведений добыть невозможно.
Таким образом, только в двух хозяйствах земля, предоставленная крестьянам в дар, не вышла из рук этих дворов. Все остальные крестьяне распродали свои наделы и стали пролетариями. То же произошло и в селе Детково.
Каким способом и при каких условиях совершаются продажи наделов? Во-первых, отчуждение происходит судебным порядком. Кредитор предъявляет на основании долговых обязательств иск у мирового судьи к своему должнику, и получает исполнительный лист. Последний вручается ростовщиком судебному приставу и указывается им имущество на удовлетворение претензии. По большей части таковым является сдворочное место и все постройки крестьянского двора, а также и движимость. Судебный пристав описывает показанное имущество и назначает при посредстве волостного правления срок аукциона, если не будет внесен долг.
Что подобные описи не являются простою угрозою, а приводятся в исполнение и довольно часто, можно видеть из следующего официального документа. «Удостоверение. Дано сие крестьянину Порховского уезда, Дновской волости, деревни Лукома, Афанасию Карпову в том, что по иску крестьян Порховского уезда Дновской волости деревни Залесья Василия Антипова и Запольской волости деревни Залеменья Ивана Дмитриева, вследствие исполнительных листов Порховского Мирового Съезда от 11-го января 1883 года за №27 и господина Мирового Судьи 2-го участка Порховского Округа от 13-го мая 1886 года за №636, продано с публичного торга при Порховском Мировом Съезде, 30 января 1887 года, принадлежащее Карпову недвижимое имение, заключающееся в сдворочном месте земли, с находящимися на оном постройками, а именно: 1) деревянная изба с подызбицею{434}, крытая соломой, 2) деревянная изба, крытая соломой, 3) один деревянный амбар, крытый соломой, 4) одна деревянная пуня{435}, крытая соломой, 5) деревянное гумно{436} с ригой{437}, мощеное, крытоесоломой, 6) двор{438} и хлев{439}, крытые соломой, состоящие Порховского уезда, Дновской волости, в деревне Лукоме. В чем подписью моей и приложением казенной печати я удостоверяю. Февраля 5-го дня 1887 г. Судебный Пристав Кулишевич».
Небезынтересно отметить, что судебный пристав усадьбу с избою и постройкой не без иронии именует недвижимым имением. При описи его находится, имение описывает, указывает и цену оному определяет крестьянин Иван Дмитриев, по иску которого и производится аукцион недвижимого имения помещика Афонасия Карпова.
Лукомское общество в приговоре, данном Карпову 1 ноября 1889 г., говорит, что Карпов «не имеет никакого средства для пропитания своего семейства, потому как обществу было известно, что у его, Карпова, продано с аукционного торга как движимое имущество и недвижимое, состоящее из построек: дом, изба и двор, два хлева, сарай, гумно с реем{440} и сдворок все без остатка. А семейство он Карпов имеет жену, и одного сына женатого и с двоими детьми, и семи женского полу{441}, и в том нашему Лукомскому Обществу известно, что как он Афонасий Карпов поведения хорошего и нераспутного и не растратил своего имущества на прогул водки{442} или какой денежной игры... Афонасий Карпов более при себе не имеет ничего кроме двух полевых душевых наделов земли. Поговоря между собою единогласно дозволяем выдать ему, Карпову, паспорт (или пропуск) из Дновского волостного правления для проживания ему с семейством на стороне и, как выше сказано, и то подтверждаем, что он, Карпов, поведения хорошего и нераспутного. И в том подписуемся».
Аукцион производится или на месте нахождения имущества, или при мировом съезде, если продается недвижимость. В последнем случае собственник обыкновенно даже не знает о продаже его имущества. Таких примеров записано мною не мало по многим обследованным селениям. При этом крестьянин не только лишается всего и выбрасывается с дедовского пепелища, но и несет огромные потери, вследствие низких, почти ничтожных аукционных цен. И это безразлично, где происходит публичная продажа, на месте, или при мировом съезде. В обоих случаях имущество идет за бесценок, так как односельчане разоряемого крестьянина считают делом зазорным, бессовестным приобретать продаваемое с аукциона. «Ведь жаль, — говорят, — своего соседа. Прохода тебе не будет от слез бедняка и упреков соседей». Вследствие этого надворные постройки приобретаются большею частью кулаками других сел на своз{443}. Можно себе представить, за какую цену идет усадьба с постройками. По словам вышеприведенного Афонасия Карпова, его довольно большой сдворок с двумя избами, с деревянным амбаром, пуней, гумном, мощеной ригой, двором и хлевом, все это, по отзывам схода, представляло хозяйственную зажиточную усадьбу, — это недвижимое имение пошло за 75 рублей. В Высоцком аукционная цена сдворка доходит до 90 рублей, в других случаях ниже. В Скуграх все сдворки с хозяйственными постройками: избой, двором, гумном, сараем, амбаром и прочим пошли по 50 рублей.
Кулаки и ростовщики добиваются разрешительных приговоров на продажу не только от своих однообщественников, но и от посторонних обществ. Происходит это при весьма разнообразных условиях.
Вот, например, селение Илемно, в котором погром крестьянского землевладения весьма значительный. Как только я стал спрашивать об обстоятельствах, при которых был дан обществом первый приговор на продажу земли, мир заволновался, заспорил со страстной горячностью. Никому не хотелось принимать на себя нравственную ответственность за крайне печальные последствия необдуманного действия, каждый пытался взвалить вину на других, но, как выяснилось, весь мир поддался соблазну, и хотя были крестьяне, ни за что не соглашавшиеся на приговор, например Дмитрий Анисимов, Филипп Дмитриев и другие, но они были вынуждены согласиться. Предварительно состоялось несколько бурных сходов, но постепенно все уладилось. Сильный и ловкий человек, Ан. Ив. Бычок, явился покупателем, сумев сломить упорство общества. Действовал он с необыкновенной энергией и не щадил сил, а главное — водки. Он целой гурьбой таскал крестьян в свой кабак, расположенный напротив волостного правления, где происходят сходы. Чтобы удержать волостное правление в своем доме против принадлежащего господину Бычку кабака, что приносит ему хорошие доходы, собственник дома на последних торгах чуть ли не даром отдал его под волость, да еще с отоплением. Водка лилась щедро и делала свое; мир сначала колебался, затем склонился и пал ниц перед соблазнителем. Систематическое спаивание велось на широкую ногу открыто, «все шло вином», говорили крестьяне. Но этим дело не ограничилось. Были пущены запугивания, угрозы против несоглашавшихся. Одних, как Филиппа Дмитриева, смирили перспективой отнятия у них сдворка, должников Бычок грозил разорить, наконец, на особенно строптивых напустил старшину, открыто на сходе грозившего «смутителям» даже арестом. Водка и угрозы сломили мир. Не дешево это стоило Бычку, но он, конечно, не раскаивается, скупив вслед затем по дешевой цене 75 десятин, зато мир, развращенный, споенный, дорого поплатился за свое легкомыслие и сильно раскаивается. Вопрос о разрешении продажи до такой степени болезненный, что одно воспоминание о нем так распалило вражду и страсти, что нужны были огромные усилия установить порядок. Положение этого селения в высшей степени печально и не только в экономическом отношении, но к прискорбию и в нравственном. Мне не приходилось встречать столь многочисленный мир лгунов и пьяниц. Здесь нет и тени русского добродушия, простоты, откровенности. Моральное падение и развращенность достигли по-видимому крайних пределов.
Поучительна история отчуждения в небольшом селении Заречье Запольской волости. Крестьяне здесь, особенно после Илемна, производят отрадное впечатление честностью, искренностью, примерным трудолюбием. На беду этим труженикам, односелец их Савелий Савельев с 1885 года распьянствовался и заложил свой надел крестьянину деревни Порожек, который хлопотал о разрешении купить его, но получил от миpa отказ. Тогда явился на сцену уже известный соблазнитель Ан. Ив. Бычок; он уплатил долг Савельева и перевел закладную на себя. Затем стал часто приезжать в Заречье с бутылями водки. «Сядет, — рассказывали крестьяне, — на заваленку{444} и всякого зазывает, угощает, пей сколько хочешь, а сам убеждает дать приговор Савельеву на продажу». С полгода пробился бесцельно искуситель и махнул рукой. Наконец, злосчастная закладная перешла в руки кулака нового типа, молодого крестьянина деревни Залеменья Ивана Дмитриева. Этот оказался в полном смысле артистом своего дела. Он мастерски повел атаку. 1885 год был неурожайным, этим и воспользовался Иван Дмитриев, раздав предварительно заречьским крестьянам значительные суммы под векселя, ссудил всему обществу кроме того 170 рублей. Только после этого он пошел уже открыто в атаку миpa, и стал уговаривать дать приговор на продажу заложенного надела. Сход отказал.
Иван Дмитриев пустил в ход испытанное средство — водку, лил ее без сожаления, и спаивал мир с редким искусством. Вместе с тем некоторых, как Матвея Петрова, подкупил на согласие, давая по 3—5 рублей; или платил за подписавшихся земельную аренду, простил обществу долг 170 рублей, даже принуждал закабаленных крестьян фиктивно делиться, чтобы составить нужные 2/3 голосов{445}. Кого не мог заставить и такими средствами, опутал долгами и требовал согласия, угрожая разорением по векселям, данным на сумму в 5—10 раз выше действительного долга. Наконец напустил на крестьян волостного старшину, грозившего арестом и иными бедами. Так этот злейший из ростовщиков сломил геройское упорство миpa и получил разрешительный приговор, уверив общество, что более 1 надела покупать не станет. «Мы думали, — говорили крестьяне, — что на другую покупку потребуется новый приговор, и решили ни за что второй не давать», но ошиблись в этом: нового приговора не потребовалось и Иван Дмитриев скупил 6,5 наделов, 32 десятины. В бытность мою он спаивал еще явившегося солдата и одного крестьянина.
Ростовщики прибегают при скупке земель и к иным средствам, если общество оказывается неподатливым. Во многих селениях, производя опись, я обратил внимание на странный факт: крестьяне, по-видимому незажиточные, скупали по несколько наделов. На вопрос, где они взяли деньги на покупку, подобные скупщики конфузились и с разными заминками при помощи миpa застенчиво объясняли, что покупали не на свои деньги, а брали таковые у известных ростовщиков. Проверяя их показания по книгам волостных правлений о долговых обязательствах, я убеждался, что эти скупщики на самом деле подставные лица. Они опутаны векселями, расписками на огромные суммы и покупали землю только по виду для себя, на самом же деле для ростовщиков других селений.
Изучая во всех подробностях ведомости волостных правлений о долговых обязательствах и параллельно таковые же о сдаче, залоге и продаже наделов, я нередко останавливался на нескольких крупных долговых обязательствах, выданных крестьянином одновременно известному ростовщику, и вместе с тем в других ведомостях этот должник уже фигурирует как покупатель надела. Если же этого не оказывается, то подобные долговые обязательства объясняются фактом злостного банкротства, на которое ростовщики в своих интересах нередко подбивают крестьян. Таким, например, банкротом стал по наущению кредитора, известного Ивана Дмитриева, вышеприведенный Афонасий Карпов, переведший по нотариальному документу всё свое хозяйство на имя Дмитриева, который потом и продал все имущество Карпова. Это развращение народа быстро прививается.
Подворная опись со своей стороны во многих селениях представляет не мало скупщиков, обыкновенно мелких, которые сами говорили, что деньги они брали у ростовщиков других селений. Крестьянин деревни Любонега Иван Николаев признал, что он скупил 6,5 наделов на деньги управляющего баронессы Клейст господина Дученкова. В селении Лукоме многие покупали у односельчан по 1—2 надела на суммы, взятые в кредит у известных ростовщиков братьев Исаковых, Катовых и других. Таковы крестьяне: Павел Петров, Антроп Анисимов, Евдоким Иванов, Василий Иванов, Иван Павлов, Дмитрий Иванов, Анисим Кузьмин, Алексей Федотов, Федор Александров и другие.
***
В Порховском уезде существует только один род кредита — ростовщический. Бороться с ним гуманными чистыми средствами немыслимо, ссудо-сберегательные же товарищества, как и во всей России, играют более чем жалкую роль. Между тем при установившемся в деревне денежном хозяйственном обороте, при существующих способах взыскания податей, при частых неурожаях и иных бедствиях, потребность в кредите является чрезвычайной. Нужды самые неотложные, как пополнение податей и сборов, продовольственные потребности, обсеменение{446} и иные хозяйственный задачи требуют непременного удовлетворения. Когда есть нечего, или полоса рискует остаться незасеянной, хозяин не станет рассуждать и пойдет на всякие условия, которые поставит кредитор, так как иного кредита ведь нет. Только вполне усвоив себе эту жгучую нужду, можно понять поразительную готовность крестьян на невероятные условия.
Система кредита в нескольких словах такова. Взяв 5—10, много 20 рублей деньгами или продуктами, должник обыкновенно выдает вексель на сумму свыше 100 рублей, от 101 до 125 рублей и более. Это объясняется главным образом тем обстоятельством, что кредитор по большей части крестьянин; по закону при долговых обязательствах до 100 рублей он должен бы тягаться{447} в волостном суде. В обход закона ростовщики и вынуждают векселя на сумму свыше 100 рублей, дабы судиться в излюбленном ими гласном мировом суде. Казалось бы, что за странная боязнь волостного суда? Если и раздаются и при том справедливые жалобы на последние, то исключительно вследствие господства на них сильных людей и особенно ростовщиков. Им ли бояться судей, нередко своих же должников? Нет, имеется другой умысел. Волостной суд, как известно, не стеснен формальными данными и может, несмотря на вексель, отказать кредитору, если свидетельские показания выяснят, что долг уплачен, или присудить часть долга при уплате другой. Иное дело мировой судья. Здесь, раз представлен вексель, заемное письмо, расписка, хотя бы дважды оплаченные, что и бывает, никакие свидетельские показания по закону не допускаются, и судья постановляет взыскать в полной сумме. Вот в чем разгадка нелюбви к волостному суду. Ростовщики пользуются законом и сплошь и рядом полностью взыскивают по оплаченным векселям, или по таким, по которым дана 1/10 часть суммы, или даже, обманным образом, ни копейки. Позволяю себе утверждать, что это не частные редкие случаи, а целая система. Мною констатировано при исследовании множество фактов просто невероятных.
Не имея возможности ознакомить с этим вопросом в должной полноте, считаю себя обязанным привести несколько фактов в подтверждение моей мысли. До какой степени распространены документы на сумму свыше 100 рублей, при небольшом действительном долге, в этом можно убедиться даже беглым обзором Ведомостей волостных правлений о долговых обязательствах именно восточной части уезда.[17] Данные по Дновской, Ретенской, Кривухинской, Березской волостям просто поражают огромным количеством векселей и расписок именно свыше 100 рублей. А между тем эта местность типичная земледельческая, и если возможен случай, когда крестьянин действительно брал бы более 100 рублей, то это исключительное обстоятельство. Всматриваясь в бесчисленные рубрики о кредиторах, не трудно подметить такое явление, что некоторые из них почти исключительно кредитуют не менее как на 101 рубль. Это особенно приходится сказать о крестьянах Старого Села Дновской волости, Михайле и Прокофии Исаковых и сыне последнего, Григории Прокофьеве. Эти в своем роде замечательные люди кредитуют на большие суммы по нескольким волостям — Дновской, Запольской, Ретенской, Кривухинской и другим. Из множества долговых обязательств на их имя с трудом можно отыскать на сумму меньшую 100 руб. Обыкновенно же 105, 110, 115, 125 рублей и т. д. В той или иной степени это явление можно подметить и относительно многих других кредиторов по уезду, каковы: Шутов, Сметанин, Лаврентьев, Хренов, Свинкин, Зверев, Волков, Булка, Дуев, Катов, Бычок, Иудин, Халуев{448}.
Что действительно векселя на высшую против долга сумму явление распространенное, это как нельзя лучше доказывается «Сведениями о долговых обязательствах крестьян Кривухинской волости, выданных на сумму свыше полученной в долг, с 1884 по июль 1889 г.» Документ этот заслуживает самого внимательного отношения к себе и не только вследствие важности вопроса, но и потому, что подобных данных по целой волости в экономической литературе не имеется. Он дает блестящее, но и зловещее освещение ростовщичеству и кредиту. Материал этот составлен по моему поручению и под моим руководством волостным правлением, путем опроса населения и кредиторов. Сведения собирались осторожно, брались займы бесспорные, притом на крупную сумму и в значительной части сделанные целыми обществами или товариществами, показания которых никоим образом не подлежат сомнению. Впрочем и ростовщики не отрицают правильности этих показаний, а лишь своеобразно объясняют это. Как видно из рубрики «особые замечания», кредиторы прибегают к этому способу главным образом с целью изъятия дела из подсудности волостному суду; затем с целью перевода земли опутанного должника на свое имя: вексель на сумму в 4—5 раз выше долга гарантирует, что земля на аукционе останется за кредитором; другие видят в этом средство якобы заставить крестьян исправнее платить долги. Кроме того, волостной суд, говорят кредиторы, не так побуждает к уплате, как мировой, выезды приставов которого конечно озабочивают должников, так как приходится платить 6—9 рублей за каждый выезд. Но в значительной степени руководящим началом здесь является понятное желание взыскать по векселю, при его бесспорности в мировом суде, полную сумму.
С 1884 г. за 5,5 лет насчитано по Кривухинской волости 82 обязательства, совершенные на высшую против долга сумму. Все они занесены в книги волостного правления. Эта цифра далека от действительности: на самом деле она значительно более. Дело в том, что крестьяне, боясь ростовщиков, скрывают истину и часто показывают, что взяли по векселю всю сумму. Рассматриваемое явление может быть названо новым: оно продукт последнего десятилетия. Повсеместно мне говорили, что прежде этого не было. Подтверждение этому представляют и сведения волостного правления. Они показывают ничтожное развитие этого явления, быть может начало, в 1884 г., когда было всего 2 случая данных на высшую против долга сумму; в 1885 г. их было 6, в 1886 г. уже 20, в 1887 г. 17, в 1888 г. 23, в 1889 г. их должно быть не менее, вернее более, так как по июль их было уже 14. Наука, как видно, привилась и привлекает все более и более адептов. Сумма долговых обязательств 12147 рублей, по которым истинный долг составляет 4370 рублей, т. е. в среднем долговой документ пишется на тройную сумму. Рост этих обязательств по годам идет в такой последовательности: 210 рублей, 725, 2345, 2602, 3545, 2720. И с этой стороны рассматриваемое явление последовательно и быстро растет. Это замечается во многих волостях восточной части уезда. В приложениях моей книги «Порховский уезд» привожу несколько страниц из книг сделок и договоров, характеризующих этот вопрос по Дновской волости, где это явление приняло еще большие размеры. Здесь не менее половины долговых обязательств свыше 100 рублей. На многих страницах число их составляет 2/3, а есть и такие, где сплошь значатся суммы свыше 100 рублей.
Подтверждением этому заключению служит следующий рапорт Запольского волостного правления.
«В книгу заносятся только сделки по требованию кредиторов; из таковых крестьянин временный купец деревни Илемна, Андрей Иванов Бычок, настоятельно требует записи, коему А. И. Бычку долговые обязательства крестьяне выдают на сумму против забора{449} в четыре раза и больше и то забор производится не деньгами, а по лавке товаром; по истечении срока расписки эти возобновляются с повышением и самой суммы, если заемщик не в силах был уплатить, насчитывая 20 и 30%; население вполне располагается на совесть{450}, который, стараясь прильститься{451}, ссылается на заборную лавочную книжку, что расчет будет произведен не по обязательству, а по книге, что лишнего не возьмет и что выдавший документ может забирать по лавке в течение года во всякое время, выговорив притом за такую выручку помочь в летнее время в полевых работах{452}. Уплата на расписках не отмечается; такое снисхождение длится до первого раздора; затем подает ко взысканию и взыскивает не по забору, а сумму по выданному обязательству. Были случаи, которые разбирал волостной суд в последних числах июля 1889 г. Андрей Иванович Бычок представил суду обязательство, выданное крестьянином деревни. Дорогостицы, Иваном Петровым Поляковым, от 22 мая 1888 г. в сумме 110 рублей, просил взыскать сто рублей, заявляя, что это количество дано наличными деньгами. Поляков на суде объяснил, что он в счет расписки набрал по лавке товаром только на 35 рублей и в уплату дал семени льняного на 10 рублей 50 копеек и что он больше ни деньгами, ни товаром не забирал, просил представить расчетную лавочную книжку, но Бычок ответил, что книжки лавочной нет и таковая не ведется. Судьи недоумевая, не приняв во внимание объяснения, присудили взыскать сто рублей. 2-й случай... Крестьянин деревни Заполья, Тимофей Ефимов, выдал долговое обязательство ему же Бычку на 50 рублей от 1-го апреля 1887 г., забрал по нему по лавке товаром на 20 рублей, суд тоже присудил взыскать 47 рублей 50 копеек, признал, что в уплату принял льняного семени на 2 рубля 50 копеек. Подобных случаев очень много, как от Бычка, так и от прочих кредиторов, — таковых в волости есть несколько человек; проделки эти вкоренивши{453}, почему население и приходит в разорительное положение, а торгаши обогатели в течение 10 лет, успели выстроить каменные городские палаты и амбары, славясь тысячниками{454}. Это обстоятельство и есть источник бедности, вкоренившейся в Запольской волости. Волостной Старшина Леонтий Иванов по неграмотности приложил печать. Волостной писарь Астанков».
Можно себе представить положение крестьян при подобных условиях. К тому же по безграмотности и невежеству, а главное вследствие преступных приемов ростовщиков, погашение долга никогда не списывается с векселя и последний, даже совершенно оплаченный, остается в руках кредитора под предлогом потери или ввиду уверения, что он уничтожен, оставлен в суде. Нередки и такие случаи: ростовщик обещает дать крестьянину хлеба или семени и требует вперед вексель, затем долгое время водит обещаниями и в конце концов отказывает, а вексель, говорит, разорвал или затерял. Подобные проступки распространены и широко практикуются некоторыми кредиторами. Но наиболее горькие жалобы слышатся на Халуева и зятя его Демина. Первый живет в селе Дне, второй в купленном имении Общее Поле, в нескольких верстах. Ведется эта новопомещичья операция довольно незамысловато и совершенно однообразно. Приходит к Демину крестьянин просить семя на посев. Происходит следующий диалог:
— Тебе что надо?
— К твоей милости, батюшка, не откажи.
— В чем дело-то?
— А вот семячек на посев надо бы, дай ради Бога.
— Вексель принес?
— Нет.
— Ну, что же будем попусту болтать.
— А на сколько вексель-то писать?
— Иль не знаешь? Пиши на 105.
Через некоторое время крестьянин возвращается из волостного правления с векселем.
— Ну, ладно, — говорит Демин, — приходи через неделю, я с тятькой (Халуевым) посоветуюсь.
Приходит через неделю.
— Тебе чего? — встречает его Демин.
— Да вот, так и так.
— Да, да, помню. Только вот что, друг умильный, тятька не приказал давать, себе, говорить, семян на посев не хватит.
— Как же быть-то теперича? — горюет крестьянин, и если он еще не учен, то так и пойдет разыскивать семян, не спросив о векселе, думая, что если ничего по нему не получил, то какую же он силу имеет? Ученый же почешется, помнется, да и скажет:
— Ну, делать нечего, только ты уж расписочку-то мою подай назад.
— Эка беда какая, а я ее у тятьки то и забыл. Ступай, возьми у него.
— Какую тебе расписку? — кричит на него Халуев, — Пошел вон!
И идет он опять к Демину, объясняет ему.
— Что он, старый... врет? — возражает последний. — Чай при мне положил твою расписку в железный сундук, что хранится в церкви.
Далее повторяется то же. Ходит, ходит бедняга, пока наконец не увидит, что его морочат. Поплачет, да тем дело и кончится. А пройдет некоторое время, нередко несколько лет, и безденежный вексель выплывает на свет Божий и разоряет жертву обмана, жестокосердия и беззакония. Повторяю, подобных фактов записано и точно установлено мною немало по многим селениям.
Впрочем, не на всех кредиторов раздавались жалобы, относительно очень немногих, 2—3, приходилось слышать лестные отзывы и особенно о П. В. Лебедеве.
— Вот человек! Дай Бог ему здоровья! Без Петра Васильевича нам вконец бы помирать, — говорили во многих деревнях крестьяне.
Меня это заинтересовало, и я постарался всесторонне проверить приведенные показания. Господин Лебедев действительно не пользуется указанными преступными приемами, проявляет себя человеком справедливым и снисходительным. Видя затруднительное положение должника, он отсрочит платежи, поддержит, даст и еще денег, конечно с разбором и осторожно. В беседе со мною он осуждал поступки других кредиторов и убедительно доказывал, что самые корыстные стремления могут удовлетвориться без необходимости беззаконного разорения крестьян. «Вот! Мы, — говорил он, — поступаем честно, на нас пожаловаться не могут, а наш отец, здравствующий бодрый старик, начал житейское поприще пастухом, а теперь наше состояние оценивают в миллион». Пример действительно убедительный. Сам П. В. Лебедев настолько уже цивилизовался, что на своих письмах выбивает штемпель: «Пётра Васильевич Лебедев, именья опчая полья» (Общее Поле). Остается добавить, что господин Лебедев, как и другие кредиторы, берет 30 копеек с рубля, независимо от времени пользования ссудою, продолжающегося в среднем не более полугода. Ввиду этого стоимость кредита определится в 60%, да еще обязательные работы на ростовщика, крайне обременительные и вредные для народного хозяйства. Этот факт как нельзя лучше характеризует положение крестьян. Злой иронией звучит слово «благодетель» в применении к подобному кредитору. Какова же должна быть жизнь при таких условиях, если в самом деле приходится благословлять как благодетеля человека, кредитующего, принимая во внимание обязательные помочи{455}, чуть не за 100%!
***
Но и самые так сказать законные условия кредита заслуживают всего нашего внимания. Обыкновенный процент 25—30 копеек на рубль безразлично, на год ли берутся деньги или на месяц. А так как нужда особенно растет весной и в начале лета, а расплата происходит осенью, то вообще говоря, можно признать кредит полугодовым, вследствие чего стоимость его возрастает до 60%. Как ни достаточен этот процента, однако заимодавец им не ограничивается. Создалась целая система обязательных работа должника на кредитора, подобная той, которую я характеризовал по Опочецкому уезду. Это новое крепостничество, пореформенное рабство.
Способы закрепощения разнообразны. С этою целью ростовщики кредитуют не одними деньгами и продуктами. Не могу не указать, как на новое явление, на кредит скотом. В приложениях к «Порховскому уезду» привожу условие на сдачу в аренду его. Купец Яков Лаврентьев и крестьянин Бабушкин купили на аукционе весь скот крестьянина Березской волости деревни Чубакова Евдокима Зюкова; последний взял его в арендное содержание на 3 года с 17 февраля 1888 г., с платой по 60 рублей ежегодно!
Я не имею цен, по которым ростовщики приобрели с аукциона скот крестьянина Зюкова, но имею много фактов, говорящих о ничтожном размере их. Причина тому, как объяснено было, нерасположение односельчан к покупке с аукциона; кулаки же обыкновенно не мешают друг другу, торгуясь только для виду, или желая взять с покупщика отступное. Вследствие этого аукционные цены и поражают незначительными размерами. Смело можно утверждать, что и в данном случае скот куплен за бесценок, а арендная плата за него 60 рублей в год. Нечего сказать, операция выгодная. Но позволительно спросить, мыслимо ли Зюкову продолжать свое хозяйство при таких условиях? Не может быть сомнения, он — ближайший кандидат в пролетарии. Желая остаться пахарем, он прибег к отчаянному средству. Это утопающий, хватающийся за соломинку. А сколько таких Зюковых по Порховскому уезду, по России? Я имел случай наблюдать много подобных бедняг.
Чтобы иметь представление о тех порядках, какие создаются кулаками и в какое положение становятся крестьяне, эти представители по манифесту 19 февраля «свободного труда, залога домашнего благополучия и блага общественного», привожу в пример село Любонегу, обязанную следующими работами всего общества на новых помещиков: крестьянину Дученку за арендуемые у него 30 десятин покосу и получаемые от него дрова по косцу с дома на 1 день. Снимают обществом ухожее{456} у купца Лебедева для выгона скота, выставляют по косцу с дома — 27 косцов, и убирают 3 дня поле всем миром. Он дает обществу без процентов и расписки 100 рублей. Братьям Исаковым каждый должник дает (а должны все) 1 или 2 косцов, 1 день пахать, 1 день возить позем, 1 день косить, 1 — жать рожь, 1 овес жать, 2 подводы в Сольцы и даже подвод 5, полдня возить сено. Возят его на своих лошадях. «Свое стоит, а к нему иди. Ты, говорит, свое сожнешь. Возьмет в поле коня и говорит, ты ступай домой, приходи вечером за лошадью. Работают, а обедать ступай к себе и корм коню свой давай дома. В праздник под руки ведешь к себе их{457}, угощаешь, а он чванится, ломается,{458} давай говорит того да того. Приведет шурина к сдворкам и говорит: «выбирай лучший сдворок и садись», а он кобенится еще. «Все, — говорит, — сдворки наши будут». Документ там, власть его, присовокупляют крестьяне. Прокофий Исаков говорит часто: «ступайте на гору жить, здесь найдутся без вас. Сгоню всех, это сдворки мои будут, а вас, — говорит, — всех в Тобол угоню. Господь ее знает, где Тобол. Еще 2 года, и Господь с ним, уйдем на Тобол, все бросим, как ни жаль родные места покидать».
Казалось бы, куда идти дальше, чего еще желать? Но жадность и жестокосердная алчность человека беспредельна. Поистине, эти люди «ослепили глаза свои и окаменили сердце свое»{459}. Действуя векселями и исполнительными листами с одной стороны, они с другой развращают, спаивают слабых членов зажиточных семей, опутывают долговыми обязательствами фиктивными или выданными на сумму в 10—20 раз большую против действительного долга, и в обоих случаях разоряют в самом полном смысле этого слова массы крестьян. Они не довольствуются отнятием земель у последних, они буквально разрушают жилище, продают на слом все постройки, весь скот, усадьбу, все имущество, выбрасывают на улицу целые сотни семей на позор, голод и нищенство. Нельзя при этом не обратить внимания и на то, что ростовщичество в таком именно духе явление новое и сильнейшим образом развивающееся. Какие размеры приняло оно уже в настоящее время, видно из полученного мною 15 января 1890 г. донесения писаря и письма крестьян селения Кривухи, извещающего о том, что 22 января в этом селении назначен аукцион 30 домохозяйств. Как пишут, за частные долги описано решительно все — сдворки, все постройки, весь скот, платье и прочее. Земля уже заложена или продана. И так, в один день в одном селении 30 хозяев, т. е. около 200 душ, разоряются совершенно и вышвыриваются нищими на улицу.
Вообще нельзя не признать, что существующий кредит — петля для крестьян, это хозяйственная смерть земледельца. Раз человек ступит на этот путь, никакого спасения ему нет. Рано или поздно предстоит несомненное разорение. Над дверями ростовщического кредита, этого золотого Ваала, с полным правом можно бы написать: «входящий сюда, оставь всякую надежду»{460}. Это бесспорно первая язва нашего времени, это страшная гангрена на народном организме, несущая с собою не только разорение крестьянина, но и нравственное его падение. Какая то тупость, забитость, полное порабощение и страх перед ростовщиком замечаются в населении. Запутавшиеся и разоренные селения тщательно скрывают свою кабалу, не показывают действительную сумму долга, уверяя, что по документам берут денег сколько в них написано. И чем настойчивее подобные уверения, тем о большей порабощенности они свидетельствуют. Добиться истины крайне трудно. С этою целью приходилось прибегать ко всевозможным приемам и средствам. В то же время в другой части населения ненависть и злоба к разорителям горят зловещим огнем, могущим обратиться в пламенный поток. Не стану передавать того, что я слышал, о чем говорят, например о поджогах, неудавшихся покушениях, так как не имею возможности говорить об этом как о фактах, — ограничусь одним примером, бывшим предметом судебного разбирательства. Село Кривуха, измученное несколько лет назад злейшим ростовщиком Богдановым, на тайном сходе обсуждало способы, как избавиться от разорителя. В то время, говорят, Богданов взыскал до 10 тысяч рублей с Кривухи, большею частью по оплаченным векселям, и открыто грозил пустить всех по миpy. Мстителем за мир явился молодой крестьянин, сын Дарьи Дмитриевой. Богданова предупреждали, грозили, но он уверял, что его пуля не берет, и погиб, застреленный вместо пули сплетенной железной полоской.
Так создаются последствия не только опасные, но прямо уже грозные. Разрушается не только экономическое положение, в корне подтачивается семья, уничтожается нравственность народная, падает религиозное чувство, поругается основа общества собственность, теряется уважение и авторитет власти, вносится в народ злоба и раздражение, — и только кабак и ростовщик ликуют и поразительно развиваются. В уезде, по данным Казенной Палаты, 700 лавок и кабаков с оборотом свыше 2 миллионов рублей. Безграмотные мужики, 10—15 лет назад дебютировавшие как кредиторы и кабатчики с несколькими сотнями рублей, теперь капиталисты, располагающие десятками, сотнями тысяч. На памяти у всех пастухи стали миллионерами. Калифорния да и только!
Если все это не может разбудить нашей апатии, если все это не такие вопросы, чтобы заставить нас бросить приятное far niente{461}, то неужели же ждать громов небесных и труб архангелов? Из моей книги можно видеть, какие зверские люди создаются при таких условиях. Из них можно составить коллекцию, которая поразила бы цивилизованный мир.
Неужели и это не грозное предзнаменование? На родину надвигаются великие беды. Чрезвычайная опасность не только для общества, но и для государства в падении нравственности народа, в разрушении в нем всех основ общественных, в развитии жестоких инстинктов. Страшен народ, в котором вытравлены все высшие чувства и заменены каким-то тупым озверением. И все эти преступления, весь этот всенародный разврат создаются действиями ростовщиков на законном основании. Эти сеятели смерти, они действительно несут с собою нравственную гибель стране, растлевая душу народа. Нужно ли говорить, какой яд этим вливается в народ? Нужно видеть то недоумение, отчаяние и ужас, которые охватывают народ при виде торжества самых гнусных преступлений, опирающихся на закон. Нужно видеть, вникнуть в душу безгранично преданного Государю крестьянина, чтобы понять, что творится с ним, какие мысли шевелятся у него в голове, когда ему торжественно отчитывают исполнительный лист на оплаченный по векселю долг, начинающийся словами: «По указу Его Императорского Величества»...
Ил. 01-05